Царь-гора

Ну и вот. Этих в тюрьму уволокли, караульных заменили, латышей теперь поставили, не то немцев.

– А ты? – спросил Шергин.

– А я сбег. Не стану же я дожидаться, пока мне голову открутят. Мне-то точно бы из чрезвычайки обратного ходу не было, если я с вами завязался.

– Так откуда бы они это узнали? – наклонился к нему Шергин.

– Они все узнают, что им надо. Вот посмотрели бы мне в глаза, я бы им сам все и выложил. – Он набрался духу и выпалил: – Пытают там сильно. На то она чрезвычайка.

Монахини у дверей зашушукались, сестра Неонила ахнула, а у сестры Ирины по щекам текли мокрые дорожки.

– Так что мне теперь одна дорога – к вашим уходить, – сказал Петров. – А они, слышно, совсем сюда подбираются. Недолго уже осталось.

– Что ж ты, братец, своих предаешь? – насмешливо спросил Шергин. – Может, покаяться тебе перед ними? Авось помилуют.

– Какие они мне свои, – обиделся красногвардеец Петров. – Насмотрелся уже ихней власти. Жид русскому не товарищ. В здешнем совете хоть и наши горнозаводские сидят, да вертит ими Шая Голощекин, а Шае Янкель из Москвы указания шлет. А мне моя рабочая гордость не позволяет больше, – твердо заявил он.

– Что теперь с ними будет? – глотая слезы, прошептала сестра Ирина.

– С кем? – спросил Петров.

– С царственными страдальцами, – еле слышно выдохнула она."

"Петров задумался, почесывая под гимнастеркой.

– Не знаю. А жалко их. Мальчонку особо – будто христосик лежал, хворый. И девок… – он сконфузился, – барышень, я говорю. Краси-ивые, прямо ангелы какие. Мы над ними смеялись спервоначалу и над Николашей с его немкой. Да злость разбирала, всякое им непотребство чинили. А они – ну хоть бы слово поперек.

Мы им «марсельезу» – к революции, значит, приучаем, а они нам «Царя небесного» или еще там чего духовное. Один раз за обедом случай был. Стою я сзади барышни, навалимшись над ей, и тяну со стола кусок. А она мне говорит, ласково так: если ты, мол, голодный, так садись с нами и ешь. Еще на «вы» сказала. Я аж поперхнулся. У них на столе всего-то ничего – хлеб сухой да котлетки из гнильцы, а еще приглашают, да вежливо так. Я после того будто сам не свой стал. Все ходил, в пол смотрел. А еще вот чего было. Мошкин наш царю прямо сказал: надоели вы нам, Романовы, на шее народной сколько сидели и теперь все сидите, не слазите, хоть и бывшие уже. А царь ему отвечает, тоже так ласково будто: потерпите, мол, скоро уже не будем на вашей народной шее сидеть. Так и сказал – потерпите, мол.

Сестра Неонила всхлипнула. Вслед за сестрой Ириной и остальные залились слезами. Шергину тоже сделалось не по себе. Он почувствовал себя бессильным свидетелем чего-то катастрофически несчастного, чего не мог ни объять умом, ни принять сердцем.