Венерин башмачок

 — Я в некотором роде…

— Вот и дело-то! В некотором! Ты тут не первый!

И Ульяна, беззастенчиво загибая пальцы, стала называть фамилии сестриных официальных и гражданских мужей. Тех, кого помнила.

Полковник засмущался Он не знал, что ответить на такие выпады.

— И где они теперь? — резонно поинтересовалась Ульяна. — Ветром сдуло. И тебя сдует, ежели будешь шибко высовываться. — И она кивнула на обглоданную куриную ножку.

Полковник растерянно притих. А Ульяна разносила его почем зря и остановиться не могла.

Но Инна Викторовна остановила ее. Влетела на кухню и сказала:

— Тише вы! Замолчите.

И включила телевизор. Показывали Африку. Рахитичных негритят со вздутыми животами, тростниковые хижины, грязно-мутную реку.

Все трое прилипли к экрану.

— Не удалось избежать новой вспышки дизентерии и на территории Южно-Африканской Республики, — объявила диктор. — Больницы переполнены, а зараженные все продолжают поступать.

И все. Канал переключился на другой сюжет, а сестры так и остались перед телевизором, не в состоянии не то что спорить, но и даже просто говорить. Не сговариваясь, бросились они к телефону. И услышали страшную новость. Машенька, их первая внучка, которую они вместе качали в колыбельке, умерла от дизентерии. В дом Инны Викторовны пришло горе.

Эпилог

— А католическое Рождество — это теперь наш семейный праздник?

Петров хитро блестел глазами и что-то прятал за спиной.

— Конечно, — невозмутимо ответила Лариса, дорисовывая последние штрихи макияжа. — Умару — католик, и мы должны быть солидарны.

Петров притворно вздохнул и протиснулся в спальню вместе со свертком.

Лариса сделала вид, что ничего не заметила. В зеркале ей виден был весь Петров, в парадном костюме, с галстуком. И то, как он возился, разворачивал свой сверток. А сверток был плоским, и она уже догадалась, что там картина. К тому моменту, когда Петров справился с завязками И бумагой, Лариса повернулась к мужу лицом, чтобы оценить подарок.

— Закрой глаза! — поспешно заорал он.

Лариса повиновалась. Муж приблизился и установил свой подарок так, чтобы Лариса увидела сразу во всем объеме.

Она открыла глаза. Это действительно была картина. На пестром фоне разнотравья выделялся бордово-желтый цветок. Он гордо выпирал свою желтую губу, собственными листьями создавая себе фон. Вдалеке художник изобразил холмы с обрывками леса. Но сразу становилось понятно: картина писалась ради цветка. И он был прекрасен.

— Нравится?

— Спасибо, Саша… — Лариса была тронута. Она не могла сразу подобрать слова, чтобы выразить нахлынувшие чувства. Она понимала, что подарку предшествовала целая эпоха: сначала Петров обдумывал, потом искал художника, потом объяснял тому, что да как. — Где бы нам ее повесить? — Она задумчиво осмотрела спальню.