Волчья хватка. Книга первая

— Не тяни время, — поторопил инок, отнимая молот. — Суженая твоя уехала. Развеется след — не отыщешь.

— Ты знаешь, сколько мне лет? — напомнил Ражный.

— Считай, повезло! Долгая тебе Манорама выпала, не жизнь будет — один сплошной праздник…

— От праздника тоже притомиться можно…

— А ты скачи! Да сдёрни-ка с неё покров! Тогда и поглядишь, в радость будет тебе или в томление.

Пренебречь Пиром Радости было равносильно отказу от обручения и невесты. Гайдамак сунул в руки плеть.

— Возьми! Хотя не понадобится… Рослый, буланой масти конь рвал привязанный к столбу повод, лязгал удилами, возбуждённо раздувал ноздри и приплясывал; ему и в самом деле нагайка не требовалась.

Манорама начиналась с того, что племенному жеребцу, запертому в стойле, подводили молодую кобылицу в первой охоте, раздразнивали, словно зверя в клетке, затем сажали на неё невесту и выпускали в чистое поле.

Инок подал повод.

— Смотри, чтоб не убил. Задурит — пили губы, не жалей…"

"Ражный вскочил в седло, жеребец в тот же миг сделал свечку, затем резкий скачок в сторону — будто седока проверял, почувствовав жёсткую руку, подчинился, но оскалился, заржал в небо.

И эта его неуёмная энергия, любовная страсть, воплощённая сейчас в движение, захватила Ражного, потянула за собой, вовлекая в рискованную и азартную игру. Он чуть ослабил повод, и конь махнул через забор, понёс вверх по склону холма, не признавая дорог, троп и каких-либо правил и условностей. Гайдамак что-то кричал вслед и вроде бы рукой махал, указывая направление, однако уже ветер свистел в ушах и вышибал слезу.

Жеребец не мог видеть, куда ускакала кобылица с наездницей, не мог ходить по следу, как волк; он вынес на вершину холма и тут встал, несмотря на бешеную скачку, остановил, затаил дыхание, выслушивая пространство, будто со сторожевой вышки.

Время от времени он переводил дух и ржал — точнее, пел, вскидывая небольшую, нервную голову, и замирал, насторожив уши. Человеческий слух, даже самый тонкий, не смог бы уловить отклика в жарком, летнем воздухе, тем более вокруг была тысяча звуков — от стрекота кузнечиков и звона насекомых до бесконечного и разноголосого птичьего пения. А жеребец что-то услышал, как чуткий дирижёр, выделил из какофонии голосов торжествующего хорала один-единственный, и, откликнувшись юношеским, ломающимся баском, резко развернулся на задних ногах и с места полетел неуправляемым, стремительным аллюром.

Ему не были помехой ни высокая, матереющая трава, ни гряды камней, выложенные вдоль полей, ни густой подлесок, обжигающий бока. Будь он под властью человека, погоняемый и понукаемый им, давно бы уже покрылся пеной — тут же на сухом, нервном теле и капли пота не выступило.