Волчья хватка. Книга первая

Чаще всего бывало, что обручённые не видели друг друга с самого момента обручения, но истинное, искреннее чувство возникало в единый миг, как только они встречались. Оксана посмотрела через плечо, откинув тяжёлые, мокрые волосы.

— Совсем ничего?

— Сначала мне надо избавиться от других… чувств, — проговорил он сквозь стиснутые зубы.

— Я помогу тебе, — она легла, положив голову ему на живот. — Почему ты такой холодный? Когда скакал за мной, я чувствовала поток огня.

— Это у тебя волосы холодные…

— Я знаю, ты Хочешь отомстить Пересвету, вдруг сказала суженая.

— За своего отца. Прошу, не делай этого.

— Тебя Гайдамак попросил?

— Нет, он ничего не сказал. Достал лишь плащ и подвёл лошадь.

— Ну да, и кобылица оказалась в охоте…

— Мой прадед так хорошо знает коней, что у него… все возможно. Он самый лучший лошадник на свете.

— Считай, поверил…

— Что делать будем? — после короткого молчания спросила она. — Прикинемся, что празднуем Пир, или ты вернёшь плащ и сдашься?

— Я никогда не сдаюсь.

— Но месть — не то чувство, чтобы радоваться…

— Но это самое чистое чувство!

— Говорили, что ты дерзкий… Знаешь, и мне это нравится.

Хочу, чтобы дети походили на тебя!

На отмели — там, где из озера вытекал ручей, забили воду и заржали кони. Оксана на миг замерла, и волосы её стали горячими.

— Все равно, — через минуту проговорила она. — Откажешься от своих чувств — приди ко мне, постучи в окно… Подумаешь, каких-то шесть лет, одиннадцать месяцев и двадцать два дня…

Ночью Ражный опять лежал на сеновале и решал — к суженой пойти и в окно постучать или за чемоданом на автобусную остановку. А тянуло туда и сюда, так что не разорваться было, и тогда он под утро пошёл и принёс чемодан.

Нарядился в штаны и рубаху, окрутил себя не телячьим поясом — боевым, повивальным, с родовыми бляхами, и перелесками, кустами подобрался с тыла к хоромам боярским. Дом был П-образный, с внутренним двором, огороженным с одной стороны трехметровым забором, где и располагалось «хоромное» ристалище, на котором они с отцом много лет силой мерялись. Ражный перемахнул изгородь и увидел, что все теперь здесь не так: вместо вспаханного, взборонённого круга, как в родной вотчине, опилки и дресва вперемешку. Не ковёр земляной — перина взбитая, чтоб не ушибиться.

Он огляделся, вышел на середину и закричал, как, бывало, в юности кричал по утрам отцу:

— Дядька Воропай! Выходи силой меряться! Выходи, дядька Воропай, сразимся!"

"Только что заря занималась и ещё утренние птицы не пели, поэтому голос был звучным, как в колодце, и разносился с ветром, так что листья на дубах затрепетали. Окно распахнулось в холодной светёлке, где всегда отец спал, и боярый муж показался.