Вот теперь ты пожалеешь, Кулакова!

Вот радость-то, вашу мать!

Я очень живо представила свои вечера: сто раз позвонит мама, еще пятьдесят папа, потом придет Юлия Николаевна в халате, бесцеремонно прошвырнется по квартире, суя свой длинный нос в каждую щель — не прячу ли я где-нибудь запрещенный разврат, а на ужин пожалует Стас с чахлым букетиком гвоздик. И так каждый день.

— Ну что, Диночка? — мама обратила на меня сияющий взгляд, — здорово, правда?

— И не говори-ка, — выдавила сквозь зубы, с трудом удерживая улыбку. Скандалить при маминой подруге мне не хотелось, они ведь объединятся и вдвоем так мозг мне вынесут, что можно смело не на съемную квартиру переезжать, а в дурдом.

— Когда заезжать собираетесь? — Юлия Николаевна почему-то разговаривала только с моей мамой, видать считая меня дитем неразумным, чье мнение вообще в расчет не принимается.

— После Нового года. Да, доченька?

— Ага, — я полезла в сумочку, потому что телефон завибрировал, — по работе звонят.

Извинившись, вышла из комнаты, а потом подумала и вообще вышла на лестничную площадку, чувствуя, как от напряжения гудит каждая клеточка. Мама своей самодеятельностью просто выбила у меня почву из-под ног.

Это же надо, чего придумала! Под бочок к закадычной подружке решила пристроить.

Звонил Северный.

У меня сердце зашлось, когда увидела его имя на экране. Проклятие, как давно я стала настолько остро реагировать на несносного Оленя? Аж ладошки вспотели."

"— Привет, — произнесла, прикрываясь ладошкой. Мне казалось, что в этом доме даже стены подслушивали, стараясь оградить меня от «разврата», как говорила Юлия Николаевна.

— Привет, ты чего шепчешь?

— Угадай.

— Семейный надзор не дремлет, — усмехнулся начальник.

— Да. Ты чего звонишь?

— Просто так. Соскучился.

От его слов по венам сладкая патока потекла, и захотелось улыбаться во весь рот.

— Я тоже, — просто призналась, пожав плечами.

За коричневой дверью послышался какой-то подозрительный шорох, видать, маменька с подругой решили поиграть в партизанов и теперь дрались за место возле глазка.

— Извини, — прошептала, спускаясь на несколько ступеней, — не могу говорить.

Он все понял, не стал задавать лишних вопросов, а только усмехнулся и тихо поинтересовался:

— До встречи на работе?

— Да.

Боже, у меня в животе метались те самые пресловутые бабочки! Щекотали своими крылышками, заставляя трепетать, дрожать от волнения.

Приложила прохладные подрагивающие ладони к разгоряченным щекам, пытаясь успокоиться, взять себя в руки. Если родительница увидит шальной взгляд — снова привяжется с расспросами и нравоучениями.

После звонка Антона мне стало легче дышать, и даже вся эта неприятная ситуация с квартирой, контролем и родительским заговором перестала казаться такой уж жуткой. Хочется маме чудить? Пусть чудит.