Все не так

У тебя может возникнуть вопрос: почему именно так? Почему в день сорокалетия? И почему письмо нужно отдать именно через два месяца, а не сразу, чтобы никто не подозревал убийство и не терзал родных бесконечными допросами? Я мог бы ограничиться просто предсмертной запиской, но я слишком хорошо отношусь к тебе, чтобы уйти, ничего не объясняя и не попрощавшись. Ты избегал меня по вполне понятным причинам, но я не обижаюсь. То, что я делаю, может показаться чудовищным и отвратительным, если не понимать, что мною движет. Я не пытаюсь оправдаться. Я очень ценю тебя, я благодарен тебе за Дануську и чувствую свою вину перед тобой. Ты, конечно, и так все узнаешь, но мне хочется, чтобы ты узнал первым. И узнал не от кого-то из «моих», а от меня самого. Считай, что это прощальный жест уважения к тебе.

Я не люблю свою родню. Не знаю, заметил ли ты это, но это так. Не стану грузить тебя подробностями своей жизни, скажу лишь несколько слов, чтобы ты понимал, как я к ним отношусь. Я рос в семье изгоем. Как-то так получилось, что в нормальной советской семье появился мальчик, который не понимал, почему нельзя говорить правду и почему обязательно надо врать. Этот мальчик не хотел понимать, что есть правила игры, которые надо соблюдать, чтобы всем было удобно. Он не хотел признавать существование понятий «так принято», «так полагается», он требовал объяснений: почему принято именно так и почему именно так полагается. А объяснений ему не давали, только все время ругали и наказывали. И он совершенно не понимал, за что его все время ругают и наказывают. Ему стали говорить, что он – бессердечный, эгоистичный и злой, что он подлец и мерзавец и что из него не вырастет настоящий человек. И поскольку это говорили старшие, которых полагается уважать и которым должно верить, он верил. Он жил с ощущением собственной неполноценности, он верил, что он какой-то особенно, просто невероятно плохой и ни на что не годный. Именно поэтому он никогда не оправдывался, если его ругали, и не сопротивлялся, когда наказывали. Он верил, что заслужил все это, потому что он плохой, и что все справедливо.

Потом мальчик вырос и стал кое-что в этой жизни понимать. Потом он вырос еще больше, и его понимание расширилось. Ему стали понятны побудительные мотивы поступков его родителей, брата и сестры. В тот момент он решил, что за всем этим стоит подлость, своекорыстие, лицемерие и ханжество. И поскольку те самые правила, на соблюдении которых они настаивали, пронизывают всю жизнь вокруг, он решил, что ничего невозможно изменить, можно только подстроиться.

Он подстроился. И стал как-то жить. И даже почти успокоился. А потом, когда он был уже совсем взрослым и даже доктором наук, он случайно услышал, как его мама и его сестра разговаривают о нем.