Забытые смертью

Ну да мужик! Подошел я к ней. Она встала, чтоб познакомиться. И… Батюшки-светы! Я ж ей до пупка макушкой не достаю! Как же при такой бабище в мужиках состоять стану? Ить ни поколотить, ни приголубить не смогу. А маманя говорит: зато она нам заместо кобылы будет…

Фелисада рот рукой зажата. А Костя, не выдержав, расхохотался на всю тайгу:

— Куда же ты ее целовал, когда на свадьбе кричали «Горько!»?

— А я у ней, почитай, всю свадьбу на коленях сидел! И, сознаюсь вам, девка была — табуну коней за нею не угнаться!

— Как же ты с нею справлялся?

— Да без мороки! Надо поколотить, залезал на сундук.

Подзывал Пелагею и сек розгами. Когда ж приласкать требовалось, она меня на руки брала.

— И не пугалась красу твою испортить?

— Попривыкла.

— А по мужичьему делу как управлялся?

— Проще некуда. Она послушной была, покладистой.

— Куда же делась эта Пелагея? Иль сбежал ты от нее?

— Нет! Век бы не оставил. Да только поехала она в лес за дровами, а зима лютой выдалась. И замерзла насмерть. Я по ней цельный месяц выл. Ну да не поднимешь. А тут мне предложили Акулину. С соседней улицы. Ничего себе деваха, одна беда — бельмо на глазу водилось.

А и уговорился, чтоб не свихнуться по Пелагее.

— И снова она тебя сватала?

— Не сама, конечно. Но сродственники ее. Целых две недели меня уламывали. Я все несогласный был.

— А с чего, Прохор? Бельмо ночью не видать. Днем на нее и глядеть не стоило, — вмешался горбун Митенька.

— Это самое мне маманя сказывала. Я, дурак, и послушался. А она, лярва, одним глазом лучше, чем я двумя, видела. Но про то после узнал. А поначалу понял, зачем мне ее подсунули. Не девкой была. Стал поколачивать бабу за то, что до меня суковала. Она же, едри иху в корень, сказывает, мол, в лесу с дерева упала и прямо на сук.

Я и спрашиваю, как его звать-то? Акулинка поняла сумленье мое. И уже молчала про лес. Меня ж досада раздирала, что взял в бабы вконец ущербную. Стал на стороны поглядывать. Где б и мне найти на свой сучок. Чтоб не обидно было. Приглядел одну, вдовушку Полюшку. Заладил к Ней, что ни день — в гости. Потом и до вечера засиживаться приноровился. Ладная была баба! Да только моя лярва одноглазая выследила, где время коротаю. И гремит в окно. Я увидел — шасть в подвал. Акулина вломилась. И почуяла! Открыла крышку и меня за уши выдернула. Думал, голову, лярва, оторвет. Ну, вырвался. Надавали мы друг другу чертей и разбежались, как два катяха в луже. А и к Полине не воротишься, осрамленному как показаться? Стал новую себе приглядывать. Уже к бабам попривык, не мог без лиходеек. Сбаловали они красавца, спортили, сгубили, как нежный цветок. И уже не песни мои слушали, а все на гумно да на сеновалы звали. Чтоб я им любовь не словами, мужицким доказывал. Да и я огрубел. Забыл, зачем в свете любовь имеется и для кого она живет, — вздохнул Прошка.