Забытые смертью

Он готов был изломать всю тайгу в мелкие щепочки и засыпать ими все бабье отродье и поджечь. Чтобы ни одной на земле не осталось.

Когда Леха слышал о них, у него невольно сжимались кулаки, бледнели скулы, а единственный глаз вертелся колесом и горел огнем лютой злобы.

Леха был неумолим. И если бы не Петрович, взявшийся за нелегкое дело — уговорить мужика, не решился бы Никитин привезти на деляну повариху.

— Мужик силен не злобой. Это участь баб. А если ты себя уважаешь, сумей не замечать, не видеть ее. И не бранью доказываем мы званье свое. Это удел слабых, беспомощных. Да и чем тебе сможет повредить повариха? Тарелкой супа иль каши, выстиранными портками и полотенцем? Ну кто она, чтобы тратить на нее свои нервы? Или их у тебя девать некуда? Уж если вовсе тошно, смотри в ее сторону слепым глазом. А зрячим — на нас. Ну не обойтись нам без хозяйки. Невмоготу стало. Стерпись. Не будь капризной истеричкой. Считайся с нами. Ведь не один живешь. Никому невмоготу без нормальной жратвы работать. С желудками измаялись все. О том вспомни. Хотя бы из мужичьего эгоизма, — уговаривал Ованес Леху.

Тот брыкался, психовал, кричал.

— Из-за тебя вся бригада мучается. Завшивеем скоро. Зарастем в грязи.

— Да что уламываем? Ведь не женить его собрались! Какого черта он выкручивается? — не выдержал Колька. И если бы не Петрович, побили бы мужики Леху за несговорчивость.

Ованес вовремя охладил спор, вставив свое:

— Коль дерьмо попадется, — выгоним. А если путевая баба, никому помехой не станет. И Лешка свыкнется, оттает."

"Когда, вернувшись с деляны, Леха увидел Фелисаду, его затрясло, как в лихорадке. Он отказался есть приготовленный поварихой ужин и, матерясь, ушел с банкой тушенки. В палатку вернулся лишь глубокой ночью.

В тот вечер, когда Фелисада в палатке рассказала о себе, Леха лежал на раскладушке в полудреме.

И как только услышал голос поварихи, решил и головы не поднимать, и не подавать признаков жизни. Он повернулся ко всем спиной, выставив фигой костистый зад.

Он и впрямь уже засыпать начал. Но вдруг услышал вопрос, интересовавший всех:

— С чего чуть не влетела под машину? Почему так опаскудела, осточертела жизнь тебе?

Леха вытянул себя за уши из сна. Любопытство было и ему не чуждо. Авось скажет такое, за что с деляны мужики сами ее выпрут.

«Хотя эти лярвы хитрей любой змеюки. Какая сознается, что хуже ее — стервы — во всем свете нет? Разве по бухой расколется иная? По трезвой — все страдалицы, каждая — несчастна и обманута. Только развесь уши, такого наговорят, самого черта разжалобят! В слезах и соплях кого хочешь утопят», — думал Леха. И тут до его слуха поневоле начала доноситься история бабы.

Она рассказывала скупо, без жутких подробностей. Не хлюпая, не плача, без вздохов. Как об отболевшем.