Замуж. За сводного!

– Завтра поговорим, – хватает меня за руку мама, когда на широкой лестнице особняка, мы с Любой желаем ей спокойной ночи.

Устроившись на огромной двуспалке, притягиваю жену к себе.

– Любушка моя, – шепчу, сгорая от желания. – Ты теперь и по закону моя…

– Жаль, ничего нельзя, – стонет она чуть слышно. – Завтра спрошу у Катерины, когда этот целибат закончится…

– Может, до родов придется воздерживаться? – вздыхаю глухо.

– С ума сошел! – подскакивает на локте жена.

– Сам нЭ хочу, слЮшай! – фыркаю с кавказским акцентом. А когда Любушка засыпает, осторожно поднимаюсь с постели.

Иду в душ. Долго стою под холодными струями. Прихожу в себя, на автомате намыливая не на шутку взбодрившуюся часть тела. И когда немного легчает, закутываюсь в банный халат и спускаюсь на кухню.

Покурить бы! Кажется, у Андрея где-то были сигареты.

Глава 43

ТимурУтопая босыми ногами в толстых коврах, а затем шлепая по паркету и мрамору, спускаюсь на кухню. Мой отчим – незамысловатый тип. И хранит сигареты по привычке на подоконнике. Это единственное, что не смогла побороть моя мать.

Но установила свои правила. В доме и в квартире курить запрещается. А зоной, свободной для курения, объявлена только примыкающая к кухне задняя терраса в Ангельском. Поэтому и сигареты должны быть где-то поблизости.

И пока мать и жена спят, мне не помешает затянуться сигареткой.

Нужно обмозговать, как поступить дальше. Наметить несколько вариантов.

Долбаные планы А и Б.

Но войдя на кухню, натыкаюсь на изумленное лицо матери. Демонстративно тяну носом, почувствовав запах дыма.

– Не прячь, – киваю на опущенную вниз руку.

Усевшись напротив, наливаю себе чашку темного настоявшегося чая и тянусь за пачкой Парламента, откинутой на подоконник.

– Только Андрею не говори, – шепчет мать мимоходом и снова затягивается.

– Что тебя так проняло? – спрашиваю, точно зная, когда моей Альбине Георгиевне требуется немного вдохнуть никотина.

Только в одном случае! Если нервяки зашкаливают…

– Ожерелье, – роняет она тихо. – Как будто на машине времени обратно в начало девяностых вернулась. Отца вспомнила, Пашку – дегенерата…

– За что ты его так? – внимательно смотрю на перекошенное болью лицо.

– Так он во всем виноват! – восклицает мать, подскакивая. Нервно ходит по кухне и, затянувшись снова, с силой сминает окурок в пепельнице.

– Ну, понравилась человеку чужая цацка, и он решил ее скопировать. Делов-то!

– А ты так и не понял? – вскидывается мать. Подойдя к стене, украшенной расписными тарелками, бережно проводит по одной из них. Успокаивается. Палец скользит по тонко расписанному цветку и замирает около узкого резного листика.

– Что именно? – роняю, не понимая, куда клонит маман.