Жребий Салема

И в сгущавшейся темноте он шагал в одиночестве.

Одиночество! Вот уж действительно самое ужасное слово, которое только есть в языке. С ним не может сравниться даже «убийство», а «преисподняя» – лишь жалкий синоним…

На холмах вдоль дороги лежали руины старой методистской церкви. И при виде зияющих оконных проемов шаги вдруг начинали гулко отдаваться в ушах, а веселая песенка, которую ты насвистывал, замирала на губах при мысли о том, что скрывается за этими стенами: опрокинутые скамьи, гниющие молитвенники, разрушенный алтарь, где правят шабаш мыши. И невольно задаешься вопросом: какие безумцы и чудовища заселяют эти руины помимо мышей? А может, они как раз тебя разглядывают своими желтыми змеиными глазами? А вдруг им надоест просто смотреть, и эта ветхая и криво висящая дверь распахнется, и открывшегося вида будет достаточно, чтобы потерять рассудок?

А объяснить это родителям невозможно, потому что те живут в мире света.

Совсем как в трехлетнем возрасте, когда ты не можешь объяснить, каким образом брошенное у кровати одеяло вдруг превращается в клубок змей, уставившихся на тебя равнодушным немигающим взглядом. Эти страхи преследуют каждого ребенка. Они не поддаются описанию, и с ними нельзя справиться. Эти страхи, наполняющие головку ребенка, слишком велики, чтобы протиснуться в горло. Однажды ты научишься проходить мимо подобных заброшенных молитвенных домов, которые могут встретиться на твоем жизненном пути, но только до поры до времени. До той самой ночи, когда вдруг выяснится, что старые страхи никуда не делись, а просто затаились в ожидании своего часа в маленьких детских гробиках с цветком шиповника на крышке.

Мэтт не стал включать свет.

Поднимаясь по ступенькам, он перешагнул через шестую, которая всегда скрипела. В липкой от пота руке он крепко сжимал распятие. Добравшись до площадки наверху, он огляделся. Дверь в гостевую комнату была приоткрыта, а он ее точно закрывал. Снизу доносился голос Сьюзен. Осторожно продвигаясь вперед, чтобы не выдать скрипом своего присутствия, он добрался до двери и остановился. Ему вдруг подумалось, что основой всех страхов является именно это: чуть приоткрытая дверь в неведомое.

Мэтт протянул руку и толкнул дверь.

На кровати лежал Майк Райерсон.

Луна заливала комнату серебристым светом, превращая ее в чертог сновидений. Мэтт потряс головой, чтобы сбросить наваждение. Ему вдруг показалось, что время вернулось вспять и что сейчас снова прошлая ночь. Он спустится вниз и позвонит Бену, потому что Бен еще не попал в больницу…

Майк открыл глаза, и в лунном свете они блеснули красным. Темные и пустые, как начисто вытертая школьная доска. В них не было ничего человеческого. Уильям Вордсворт назвал глаза окнами души.