Только не плачь

— Ничего, — я не узнавал свой голос. Резкий, надломленный. Как у старой, подыхающей вороны, — я ничего не думаю.

Это правда. Все мысли врассыпную. Полная прострация.

— Чем ты ему не угодил?

— Я? — удивленно посмотрел на брата.

— Ты. Все его выпады направлены в основном на тебя. Я просто фоном прохожу, попутно попадая под раздачу.

Я задумался, пытался найти хоть какую-то причину, и не находил.

— Не знаю.

— Ты его где-то прижал? Бабу увел? Прилюдно опустил.

— Нет.

— Что-то должно быть. Злость? Ревность? Зависть?

— Да не знаю я! — рявкнул, вскакивая с кресла.

Внутри подгорало. Пытаясь справиться с этим Армагеддоном я начал метаться по кабинету из угла в угол, тер лицо, зарывался руками в волосы, рычал сквозь зубы, едва сдерживался, чтобы не начать орать «какого хрена??»

— К сожалению, мы теперь не узнаем истинных причин, — мрачно заметил Демид, — спросить не с кого.

Я бы спросил. Еще как спросил. Схватил молокососа за грудки и не отпустил бы пока всю правду не вытряс. Только увы. Покойники болтливостью не отличаются.

— Я только одного понять не могу, — продолжал брат, — как мы все это просмотрели. Не заметили, как он оскотинился. Да местами он вел себя как свинья, избалованный мажор, но я даже мысли не допускал, что за всем этим может стоять такое. Даже намеков не было.

— Были, — я прекратил метаться и обреченно посмотрел на него, — Вероника пыталась мне рассказать.

— А ты… — он выжидающе поднял темные брови.

— А я ее послал. Сказал, что придушу, если хоть слово в адрес Мелкого скажет.

Демид только крякнул. Тяжело вздохнул, сокрушенно качая головой:

— Дурочка-то твоя самоотверженная, оказывается, нас защищала.

Эта новая неудобная правда безжалостно впивалась в каждую клеточку, душила, отравляла своей необратимостью.

Защищала. Думала, что защищает. Попалась, как и все мы, в его паутину и барахталась там одна, терпела, думая, что спасает.

Если бы я только знал. Если бы тогда выслушал ее и подумал головой, вместо того чтобы орать как потерпевший и угрожать ей. Если бы…

Как много сослагательного наклонения.

— Что теперь делать-то будем?

Еще один неудобный вопрос. Я не знаю, что делать. У меня нет ни одного предположения, что вообще можно сделать в такой ситуации, какое чудо сотворить, чтобы исправить свои ошибки, которые по нарастающей становились все больше и больше, пока не достигли просто катастрофических размеров.

Она не простит. Особенно того, как я ее наказал, уже после смерти Кирилла.

— Проклятье, — выдохнул с трудом и, запрокинув голову, уставился в потолок, — это ***.

— Полный, — поддержал брат.

Светлый образ Мелкого, который я так бережно хранил в своем сердце, подернулся черной пеленой и покрылся трещинами. Разочаровываться в том, кого считал родным, кого любил слепой братской любовью — больно.