Белое на голубом

Тот по-прежнему был без сознания, и только слабое редкое дыхание подтверждало, что государь жив. Отпустив ненадолго слуг и оставшись наедине с ним, царица довольно весело и остроумно пересказала недвижимому и не подававшему признаков жизни мужу все, что происходило в тронном зале. Удивительно, но теперь Вильмор стал для нее особенно интересным собеседником, очевидно, потому что не перебивал и не высказывал возражений. Правда и не поддерживал. Так она ему и сказала, погладив по груди и влив в него чуть-чуть силы. А потом добавила, склонив голову набок:

- Видишь, милый, раньше я была твоей постельной игрушкой, а теперь все наоборот.

Ты. Моя игрушка, прикованная к постели. Каламбур."

"Она рассмеялась, бросила последний взгляд на неподвижное восковое лицо мужа и ушла. Возможно, это было жестоко с ее стороны. Возможно. Особенно, если учесть то обстоятельство, что несчастный Вильмор на самом деле был в сознании и все понимал. По счастью Онхельма об этом не знала. А царю очень больно было слышать горькую правду о себе. Но зато он, во всяком случае, убедился в невиновности своего молодого сводного брата и наследника Алексиора, и это давало удовлетворение.

Не имея сил не то, что пошевелиться, даже вздохнуть поглубже, государь Вильмор тяжело переживал, считая произошедшее с ним справедливой расплатой за недальновидность и глупость. Предпринять ничего он не мог, в его теперешнем положении он мог только горячо молиться. Не о себе, себя уже давно считал мертвым, о стране, о будущем, о наследнике, вынужденном скрываться где-то вдали. Да просить прощения у Мелисандры, что обманул ее доверие и предал любовь.

Против кровати, на которой лежал Вильмор, окруженный сиделками, стоял Сафор, темный дух, старейшина.

Видя мучения человека, заключенного в безжизненном теле, он вздохнул. Потому что помочь его телу уже ничем не мог. Но мог помочь душе, разделив с ним его одиночество. Только Вильмор еще не был к этому готов.

Глава 28.

Рано утром к Евтихии приходил Нириель, рассказал, что с матерью и остальными все более или менее в порядке, чуть-чуть посидел и ушел. Просто не знал пока, как себя с ней вести. Очень угнетающе она на него действовала, хоть несчастной и не выглядела.

А голубка Евтихия, оставшись одна, все утро вышагивала по пещере в ожидании Морфоса, постепенно убеждаясь в том, что мучить слушателя, рассказывая истории маленькими порциями, просто бесчеловечно.

Впрочем, какая человечность, где тут люди? Тут одни духи да птицы непонятные двухсущностные... Когда ей показалось, что она просто взорвется от нетерпения, Морфор подал знак о своем появлении покашливанием.

- Кх-кхмммм...

- Дедушка, ну наконец-то! - взвилась птица, Евтихия проявила чуть больше хороших манер, - Добрый день, уважаемый Морфос.