Букет для будущей вдовы

Леха тихо простонал, закрыв лицо руками, а мне почему-то подумалось, что последнюю фразу он, со свойственной ему гнусностью, непременно запомнит и будет звать меня ""гений сыска"" или тоже самое, но через дефис... И опять эти книжки! Эти чертовы книжки! Чего все к ним прицепились? Сначала Митрошкин, теперь вот Селиверстов...

- ... Только этим самым девушкам неплохо бы знать, что всеми убийствами, а особенно серийными, занимается прокуратура, и что у них есть и эксперты, и консультанты, и психологи - неглупые, кстати, люди, как ни странно...

- Все, Олег, извини, - Митрошкин поднялся с дивана и как-то неловко и виновато похлопал ""рейнджера"" по плечу.

- Это я виноват... Мы уходим. Все, больше тебя не трогаем... Извини ещё раз!

- Да ладно тебе! - Селиверстов вдруг улыбнулся почти по-человечески. Куда собрался? Кофе сейчас будем пить... Я ведь к чему все это говорю? К тому, чтобы твоя девушка не кинулась проводить несанкционированные допросы художников и всяких там пациентов психушки, которые Ван Гогами себя воображают.

- Почему обязательно Ван Гогами? - пробурчала я себе под нос, досадуя на то, что уши мои все ещё постыдно пылают.

- Винсент Ван Гог страдал душевной болезнью, поэтому вполне резонно искать среди любых пациентов психушки.

- Искали, Евгения Игоревна, - ""рейнджер"" снова подался вперед, уперев руки в широко расставленные колени. - Уж поверьте мне, пожалуйста, искали! И среди психов, и среди художников, и среди коллекционеров, и даже среди рыжих! Только, наверное, продавцов открыток пока не тронули, и то потому что среди них, большинство - бабушки - божьи одуванчики...

Надо же, он знал даже о том, что Ван Гог в юности торговал открытками и картинами! Наверное, на какой-нибудь оперативке весь личный состав в принудительном порядке заставили проштудировать биографию и основные этапы творчества.

- А что, бабушка - божий одуванчик не может задушить другую бабушку подушкой? - обида, замешанная на природной вредности, сделала меня упрямой, как ослица.

Селиверстов тяжко вздохнул, помотав крупной головой, и с мольбой в голосе попросил:

- Может хоть бабушек в покое оставите, а? Ну, пожалуйста, Женя!

Потом мы пили кофе с коньяком и бутербродами, досматривали по телевизору ""Фантомаса"" с Жаном Маре и Луи де Фюнесом.

Я грустила. А Леха с Олегом пытались меня утешать. Убедившись в том, что я пристыжена, обезврежена и более не опасна, ""рейнджер"" неожиданно сделался милейшим парнем.

- Да не расстраивайся, Жень, - говорил он, накладывая на ломоть хлеба толстый кусок колбасы и протягивая бутерброд мне, - все нормально... В принципе, ты ведь сама, собственными мозгами, дошла до того, до чего все наши эксперты и аналитики доходили чуть ли не целый месяц.

- Ага, - грустно кивала я, со стыдом и ужасом вспоминая заготовленную победную тираду.