Боярышня Дуняша (СИ)

Но в те времена не было приютов для животных, да и откуда девочке было знать о том, что

делать с никому не нужным котенком. Она сделала тогда, что могла: спросила у соседей, не

нужен ли им котик, позвонила одноклассникам… Тоня хорошо помнила своё бессилие, выпуская из рук тёплый комочек. На всю жизнь запомнила — и больше никогда не подходила к

животным, чтобы случайно не обмануть их доверия, как в детстве.

— Ты взялась расписать стены старого детского садика, но не довела до конца…

— Мама сказала, что надо мной все потешаются, потому что я сама купила краски и за

работу ничего не попросила. А она даёт мне деньги не для того, чтобы я…

Голос больше ничего не говорил, и Тоня понимала — почему. Она больше никогда никуда

не лезла со своей инициативой, да и не требовалось больше. А если помогала кому-то, то

только в своих мечтах. Уж там-то она разворачивалась во всю!

Молчание затягивалось и Тоне показалось, что она опять будет бродить в безвременье целую

вечность.

— Я дам тебе шанс, доказать, что ты полезна миру.

— Спасибо. А что мне надо будет делать?

— Зажигать в сердцах людей свет.

— Но как? — опешила Антонина. — Что я могу?

— Ты займешь место в одном из своих перерождений, и когда я увижу, что твоими

стараниями зажегся свет в чьей-то душе, а в мире стало светлее, то твоё будущее будет

пересмотрено.

— Ох… как же это…

Душа Антонины заметалась.

—…но разве можно в прошлом что-то менять? — вырвалось у неё.

— Это твоя задача, а об остальном не думай.

— Но…

Тоня понимала, что сейчас самое время задавать умные вопросы, но она слишком

разволновалась, а тем временем вокруг всё стало исчезать, потом её окутала темнота и тут же

вытолкнуло в свет.

— А-а-а-а-а, — закричала она, почувствовав удар по попе.

— Какая крепенькая девочка! Красавица! Иди к мамочке, — засюсюкал кто-то.

ГЛАВА 2.

— Какие у нас умненькие глазки, какие крепенькие ручки… — раз за разом слышала

Антонина и фыркала.

Ну, где там ум они приметили, если у неё всё в глазах расплывается, причем как зрительно, так и в мыслях.

Но в рассеянности сознания было спасение, потому что ощущать себя младенцем было

тоскливо, странно и… противоречиво.

Этот период остался в её памяти отрывками. Она запомнила ласковые руки и голос мамы, басовитое жужжание отца и грубоватый голос деда. Как бы Тоня ни пыталась сосредоточиться

и напомнить себе, что является младенцем только внешне, каждый раз таяла и испытывала

эйфорию при контакте с близкими. Она буквально погружалась в чистую, ничем не

замутненную радость и это было волшебно.

Мама, отец, дед часто брали свою кровиночку на руки и носили по дому, воркуя над ней.

Тоня от души дрыгала ножками и умилялась радостным возгласам взрослых. А ещё ей

нравилось касаться своими крохотными пальчиками лиц родных.