Бракованная

Хочу, чтобы он кристально ясно понимал: его время истекает. Еще немного, и он просто физически не сможет мне ничего поведать.

— Если решили пустить мне пулю в лоб, не тяните, босс… а то холодно… — кричит он в ответ, усмехается даже.

И то верно, это я в куртке и шапке, а он в одной рубашке и брюках. На улице меж тем минус пять. Интересно, сколько ему понадобится, чтобы схлопотать переохлаждение? Здоровый лось…

«Сучья смелая порода!» — рычу я про себя.

Однако внешне злость никак не выказываю. Еще не хватало ему видеть, как сильно меня задевает эта ситуация.

— Терпи… Или решил признаться? — усмехаюсь ровно так же, как и он.

Павел качает головой. Тогда я делаю жест рукой, и один из моих телохранителей спешит к нему, ставит ему на голову новую банку и быстро отходит, а я снова взвожу курок. Слегка дергаю рукой, вижу, как напрягается лицо Павла.

— Если колено прострелю, ты заговоришь?

— Я всё сказал… — орет он зло.

Видно, холод уже пробрал его до костей. Или он в скором времени сломается, или…

Новый выстрел, и снова банка слетает с его белобрысой башки.

Я подхожу на расстояние десяти метров, стреляю.

Восемь метров... выстрел.

Пять…

Три…

И тут он всё-таки ломается. Лицо искажается, тело начинает бить дрожь, замечаю, как посинели его губы, а кожа на морде побелела.

— Я всё сказал! — Он начинает стучать зубами. — После больницы я был в поездке с семьей в деревне, восстанавливался… Я не виноват, что там нет гребаных камер! Я Эвелину Авзураговну в первый раз после приезда сегодня увидел! Был с семьей…

— Не верю в твое алиби… — Я начинаю скрежетать зубами.

Не верю.

То, как Эва на него смотрела… На меня она так ни разу — ни единого вшивого разу! — не взглянула.

— Что мне сделать, чтобы вы поверили?! — орет Павел, пританцовывая от холода.

— Докажи! — усмехаюсь я ему в лицо. — Всё же очевидно… Докажи, что был в деревне, или признайся, что трахал мою невесту…

— Как доказать? — стонет он.

— Не моя проблема… — чеканю в ответ.

Тут один из охранников машет телефоном:

— Лев Владиславович, Семён звонит…

Жестом прошу принести трубку.

— Она вышла от врача, — рапортует телохранитель.

— Дай ей трубку, — прошу я строго.

— Лев… — слышу расстроенный стон Эвы.

«Лев»… Так она обычно ко мне обращается. Не Лёва и уж тем более Лёвушка, а просто Лев.

Этот ее стон... Он мне душу переворачивает, тут же представляю ее глаза — огромные, немного влажные.

— Я не беременна… — огорошивает она меня чуть погодя.

«Не беременна…»

Вроде могу вздохнуть с облегчением, ведь какие дети с блядью… А не могу вздохнуть. Привык я за эти дни думать, что она — будущая мать моего ребенка, что он в ней уже растет. Как же приятно было это представлять, думать об этом...