Черно-белая жизнь

Тут же ей выдали ключ – массивный, металлический ключ из прошлого века.

Парень улыбнулся:

– Прощайте, мадам Незваноф! – смешно исковеркал он ее фамилию.

Леля протянула ему руку.

– Я. Никогда. Вас. Не забуду, – сказала она срывающимся голосом, очень боясь в очередной раз разреветься.

Он смутился.

– Все в порядке, мадам! Все мы – люди, о’кей? – Открыл входную дверь. И обернулся. – Все будет хорошо.

Красивая заспанная девушка-портье проводила ее на второй этаж – по очень узенькой лестнице, устланной потертым темно-синим ковром. Номер был крошечным, игрушечным – сразу, прямо с порога, можно было бросится на кровать.

Собственно, так Леля и сделала, успев, правда, скинуть ботинки. Проснулась только к двенадцати, не понимая, где она. Села на кровати и отодвинула занавеску – за окном была сказка! Тихий, спокойный, светлый заснеженный город. «Когда выпал снег? – подумала она. – наверное, ночью». Нашарила на полу свой мобильник – зарядки оставалось совсем чуть-чуть, на один звонок, не больше – и набрала номер дочки.

– Катя! – крикнула она. – Я еще здесь! Совсем недалеко, ты меня слышишь?

– Мама, – ответила дочь, – я тебя слышу.

Ты меня извини. И еще – пожалуйста, уезжай! Мне так будет легче!

Леля откинулась на подушку и закрыла глаза.

Все будет о’кей, говорите?

И еще вспомнила: в детстве, когда Катька обижалась или у нее случались переживания, она всегда запиралась в комнате и объявляла, что хочет остаться одна.

Вот так получалось. Вот так. Пыталась припомнить себя молодую: а как было у нее? Ну, когда было особенно грустно, плохо, тоскливо. Страшно. Когда казалось, что это край, это – все. Конец жизни, конец мечтам, конец всему? Вспомнила – пока был жив дед, летела к нему: «Дед, как же так? Как это вообще может быть?»

Дед слушал молча.

Ну а потом говорил, чуть покашливая от волнения: «Лелька! Да это жизнь! Как она есть – глупая, смешная, веселая. Кошмарная, беспощадная, жесткая и жестокая – а другой она не бывает, поверь! Зебра, вот! Полосатое такое животное – черная полоса, белая. Кончится одна, начнется другая! А сейчас поплачь, милая! Поплачь, если хочется! Со слезами выходят тоска и печаль. Вот вам, бабам, легко! Нарыдаетесь – и пожалуйста! Даже глаза светлеют. А нам, мужикам? Хочу зареветь – а не получается, нет.  – И дед засмеялся – скрипуче, шершаво, родно. – А сейчас, милая, пойдем выпьем чайку! С мятой и смородиной, а?»

Шли на кухню, пили чай. И вправду – чуть отпускало. Совсем чуть-чуть, но уже было легче.

Всегда бежала к деду, всегда – за утешением, советом. За мудростью его простецкой и верной.

А когда его не стало, тогда разговаривала с ним с неживым. Просто про себя. И ей казалось, что дед все слышит и все понимает. И еще она слышала – явственно слышала – его кряхтение и тихий смех.