Черно-белая жизнь

Среди присутствующих были два соседа, один с женой, Лагутин их помнил прекрасно. Ну и Леня, еще старинный друг отца, совсем старик, господи! Леня, дядя Леня, Лагутин не знал его отчества – стоял в стороне, курил и плакал. Небритый, плохо одетый старик. А когда-то Леня был франтом. Он долго ходил в холостяках, каждый раз появляясь с новыми дамами – одна краше другой. К пенсии, кажется, женился.

И вот зал прощания.

У Лагутина сжалось горло. Отец лежал в гробу – незнакомый, чужой, абсолютно чужой старичок.

Распорядительница монотонно вещала заученные слова и немного позевывала. Покончив со своей краткой речью, она обратилась к присутствующим, предложив сказать пару слов о покойном.

Все растерянно поглядывали друг на друга. Слово взял сосед:

– Прощай, друг, прощай, Алексеич! – Утер слезу. Все были смущены и старались не встречаться взглядами. Кажется, не находился человек, стремящийся сказать что-то доброе о лагутинском отце.

Но тут слово взял Леня. Было видно, что говорить ему невыносимо тяжело.

– Прощай, моя юность. Вот и ты… Ну а следующий – я.

Нина явно робела, страшно смущалась, и это все давалось ей невообразимо тяжело.

– Петр Алексеевич! Земля вам пухом! – сказала она. – Спасибо за все, хорошим вы были человеком. Душевным. И еще – простите, если что не так. – И Нина громко расплакалась.

Подошла Рита Ростовцева и обняла ее.

Лагутин уже не мог сдержать слез. Стоял и плакал. По прежней жизни? По тому, молодому, отцу? По маме? По детству? Да бог его знает.

А может быть, по своему одиночеству.

Но все, слава богу, закончилось. Все на свете заканчивается, все.

Вышли на улицу, погрузились в автобус. Ехали молча. Лагутин смотрел на гроб, стоявший в хвосте катафалка. Гроб, в котором лежал его отец.

Последний путь.

На кладбище было пасмурно, мрачно, почти черно. Подтаявшие, опавшие черные сугробы мешали пройти. В небо с громким, резким, невыносимым карканьем взлетела стая ворон.

До места было близко – минут пять, не больше. Могильщики стояли у открытой ямы, поджидая процессию.

Перед тем как опустить гроб, старший кивнул на провожающих:

– Ну, речи будут? В смысле – прощальные? Заколачивать надо!

Лагутин вздрогнул и с удивлением посмотрел на работягу – испитое лицо, хитро прищуренные глаза, папироска в углу узкого рта. Типаж.

Он увидел глаза Нины – она смотрела на него с тревогой. Подошел к гробу, наклонился.

– Прощай, отец. И еще – прости.

Поцеловать отца Алексей почему-то не смог – осторожно погладил по руке и отошел. Он стоял чуть поодаль, отвернувшись. Было неловко – он опять заплакал, слезы лились по щекам, и он оттирал их замерзшей ладонью.

Услышав стук комьев о крышку гроба, обернулся. Все стояли молча, скорбно опустив головы. Плакала только Рита Ростовцева – видимо, о своем.