Чернокнижники

Даже вспотел в прохладном коридоре… Ругаясь про себя последними словами, сердито спрятал связку в карман, достал вторую, батальонную.

Далеко не сразу, третьей по счету отмычкой — но наконец отпер. От радости шепотом гаркнул самому себе: «Виват!». Потянул дверь на себя. Она не открылась. Потянул сильнее — без толку. Цепенея от безнадежности, разочарования, злости, нацелился было упереться ногой в косяк и рвануть что было сил — ну ведь все замки отперты!

Однако, словно озарением застигнутый, толкнул дверь от себя — и вот тут она превосходнейшим образом открылась, легко и податливо, бесшумно повернувшись на хорошо смазанных петлях. За дверью стояла тьма кромешная.

Ну вот, теперь начнется… Отступив к стене, чтобы не стоять прямо напротив этого неизвестного мира, держа руку на пистолете, с колотящимся сердцем Савельев стоял у порога, готовый к любому удивительному сюрпризу.

Улитками тащились секунды. Ну что же, всю жизнь так не простоишь… Подхватив фонарь, Савельев посветил внутрь.

И не увидел там ровным счетом ничего удивительного, необычного. Все выглядело скучно и буднично: короткий неширокий коридор, заканчивающийся глухой стеной, слева — три таких же односводчатых двери, справа — проем, в котором виднеется узкая лестница с балясинами перил, ведущая, несомненно, в башню.

Именно в башню ему и хотелось двинуться в первую очередь. Однако каждый военный человек, будь он всего-навсего поручиком, прекрасно знает: нельзя идти в наступление, не выяснив, что происходит у тебя в тылах…

А потому он подошел к первой же двери, и, не обнаружив на ней замка, сначала потянул на себя, а когда ничего не вышло, толкнул.

Комнатка с тщательно зашторенным окном. Этакая помесь библиотеки с кабинетом: стены повыше человеческого роста заняты массивными полками темного дерева, на которых стоят книги и лежат стопки бумаг — то тщательно перевязанные бечевочкой, то небрежно наваленные, словно ими постоянно пользуются. На столе — бумаги, сразу две чернильницы, а рядом…

Савельев усмехнулся: ну конечно же, Тягунов постарался… Там в серебряном стакане красовался целый пучок не гусиных перьев, а превосходно знакомых Савельеву деревянных ручек с перьями, какими он пользовался и в гимназии, и в училище.

Заглянул в бумаги — сплошная цифирь, непонятные вычисления, исчерченные пунктирными линиями круги и треугольники… Ни одного понятного словечка на каком бы то ни было языке — одна математика с геометрией. Чернила выглядят довольно свежими — князь постарался, определенно, больше в доме просто некому.

Шагнул к полке, наугад вытащил толстую книгу в коричневом, кожаном, уже изрядно разлохмаченном по краям переплете. Открыл.