Чернокнижники

Останься он в живых, смотришь, и удалось бы приспособить к делу. Чутье подсказывает, что из гренадерского капитана мог бы получиться лихой и толковый помощник в путешествиях, при одном-единственном железном условии: Тягунов за приличное жалованье служил бы, только точно зная, что никуда он от батальона не денется. Ну да что уж теперь, не переиграешь, прощай, Фаддеич, авось и позаботится Господь в несказанной милости своей о твоей весьма даже грешной душеньке… Ведь в каком-то смысле «положит живот за други своя»…

Они вышли в коридор, где неподалеку от дверей обнаружился целый табунок встревоженной дворни. Сбившись кучкой, с испуганными, недоумевающими лицами, они серьезным противником не выглядели.

— Разгони их к чертовой матери, — шепотом, на ухо приказал князю Савельев.

Князь не стал артачиться, топнув ногой, рявкнул:

— Пошли отсюда, дармоеды! Делом займитесь!

Лакеи проворно разбежались, как застигнутые светом тараканы. Князь по коридорам и лестницам шел быстро, без принуждения, все время опережая Савельева хотя бы на полшага. Савельеву эта прыть опять-таки не нравилась, но что поделать, князь вроде бы прилежно исполнял приказания, не к чему придраться…

Вот он, коридор-тупик с заветной дверью. Савельев, не глядя, на ощупь, проверил большим пальцем, снят ли предохранитель.

У самой двери, решительно ее загораживая, стоял высоченный Мокей, в той же одежде, в какой Савельев его видел во время забав с хрустальным шаром. Глаза из-под густых бровей смотрели цепко, тяжело, по-волчьи.

Савельев шагал, как ни в чем не бывало, подталкивая замешкавшегося князя. Увидев, как вокруг Мокея словно бы синеватый туман колышется, выпалил наудачу:

— Старинушка, меня твоим деревенским колдовством не возьмешь!

Очевидно он попал в точку — Мокей на миг опустил глаза, зло поморщился — и синеватый туман рассеялся враз.

— Вот оно, значит, как… — процедил колдун, глядя исподлобья, с нешуточной ненавистью. — Прыток молодец, прыток…

Прикрывшись на всякий случай князем, как живым щитом, Савельев скупо усмехнулся:

— Сними-ка пояс, дядя, брось на пол, а сам стань лицом к стене, и руки за спину заложи. Тогда, смотришь, и жив останешься…

— Сию минуточку, барин… — с нескрываемой издевкой ответил Мокей. — Дай только в себя прийти, а то удивил ведь не на шутку…

Он вдруг раздвоился — один, вроде бы самый натуральный Мокей, остался на том же месте в той же позе, но от него отделился не уступавший ему ростом и сложением, почти совершенно прозрачный силуэт, словно сотканный из живого прозрачнейшего стекла или туманной дымки.