Чернокнижники

Лестницы то прямые, то закручиваются винтом, полы комнат на одном и том же этаже — на разных уровнях, так что приходилось то и дело то спускаться на пару-тройку ступенек, то подниматься. То ли архитектор был большим оригиналом, то ли здешние старинные дома, что вероятнее, именно так и строились. Сущий лабиринт, прежде чем здесь всерьез шпионить, нужно денек-другой изучать дом, иначе заблудишься моментально…

Наконец они остановились перед дверью из темного дерева, лакей проворно распахнул ее перед Савельевым, склонился в поклоне, но сам внутрь не вошел. Тихонечко притворил дверь за Савельевым.

Это явно был кабинет хозяина: массивный, заваленный стол из черного дерева, такое же кресло, еще несколько кресел, но гораздо более легких и вычурных, рядочком в простенках меж окнами, высокие шкафы, дверца одного приоткрыта, там на полках аккуратными стопками лежат бумаги… Книжные шкафы, огромный глобус в углу, портрет императрицы в золоченой раме…

Сам хозяин, однако, за столом не сидел — он в крайне небрежной, ленивой позе развалился на чем-то, напоминающем диван с выгнутыми ножками. Непричесан, волосы в беспорядке, небрежно задрапировался в обширный, шитый золотом халат, который здесь именуется шлафроком. Когда Савельев вошел, он и не пошевелился, возлежал в той же позе, меланхолично взирая на гостя. Так что Савельев, поразмыслив пару секунд, подошел к дивану, поклонился — вежливо, но без излишнего подобострастия — и сказал, как он искренне полагал, светским тоном:

— Аркадий Петрович, Савельев, ваше сиятельство.

Его сиятельство если и был старше Савельева, то не больше чем на два-три года. Невыразительное, с мелкими чертами лицо, кажется, не надменное — просто-напросто вялое, скучающее. Рот какой-то мягкий, больше подошедший бы женщине, кисти рук небольшие, ухоженные, хрупковатые. Похоже, особой физической силой не отличается. Никак не похож на офицера, тем более гвардейского. Ну, ничего удивительного, Савельев читал кое-что о тех… то есть, об этих временах. Давным-давно уже гвардия в боевые походы не ходит, превратившись скорее в некое подобие придворных. Случается, и ружья за господами гвардейцами (даже не офицерами — рядовыми) слуги носят, и муштры настоящей они не знают. Трутни, увы. Много десятилетий пройдет, прежде чем русская гвардия едва ли не в полном составе отправится на настоящую войну, долгую и кровопролитную — с Наполеоном Бонапартом и его «двунадесятью языцами». Этот, конечно, даже если и доживет, будет глубоким стариком…"

"— Возьмите себе вон там стул и садитесь, — сказал наконец князь.