Дочь атамана

Для визита Саша выбрала представительную Милость, а Михаил Алексеевич взгромоздился на старенькую Кару.

Пришлось даже использовать дамское седло, чего Саша терпеть не могла, но ведь они шили этот костюм нарочного для сегодняшнего дня, и все должно казаться достоверным, и не время было для капризов.

По пути Саша старательно вспоминала наставления Михаила Алексеевича: итак, она посланница великого канцлера, и следует вести себя небрежно, высокомерно.

Вероятнее всего, их поднимут на смех и выставят вон, но что с того. Все равно хуже стать уже не может.

Кара не проявляла никаких признаков беспокойства — видимо, черт пока оставил Михаила Алексеевича.

Но однажды он вернется, и как спокойно спать, думая об этом?

Хоть стели себе в бане и сторожи там, чтобы ничего дурного не случилось.

До поместья Плахова было добираться с час, солнце светило так ярко, что снег переливался и сверкал бриллиантовыми искорками. На холме Михаил Алексеевич остановился, глядя на золоченые купола домашней церквушки внизу, огромную усадьбу, похожую скорее на дворец, хозяйственные постройки и изогнутую змейку оледеневшей реки, к которой прижимались крестьянские селения.

— Вот, возьмите, покажете Плахову, если потребуется, — и Михаил Алексеевич протянул ей нечто, завернутое в белый шелк.

— И что это?

— Печать канцлера.

Саша разглядела сусальный блеск из-под тряпицы:

— Откуда?

— Местный кузнец сделал… Цыганское золото, не думаю, что граф будет пробовать его на зуб.

Он усмехнулся, но лицо оставалось сумрачным, ожесточенным.

Саше стало не по себе: она так и не узнала, какая судьба связала его с канцлером и что же такого произошло в жизни ее управляющего, отчего он оказался в этаком незавидном положении. Это было прошлое, в которое ее не пускали, но вовсе не обида сковала сейчас Сашу.

Она ясно поняла: Михаил Алексеевич ненавидел канцлера остро и сильно. Человеку со столь мягким и добрым характером тяжело давалась эта ненависть, и, возможно — возможно! — его равнодушие было вызвано вовсе не тем, что Саша была недостаточна хороша для него. Возможно, ему просто мешал по-настоящему разглядеть ее тот мрак, который царил в его душе.

Эта неожиданная проницательность была несвойственна Саше, но прежде ей не хотелось так страстно понять другого человека, прежде она никогда так жадно не ловила случайные обмолвки и самые мимолетные чувства, отражающиеся на чужом лице.

Ей захотелось утешить Михаила Алексеевича, но ласковые слова, на которые была так щедра Марфа Марьяновна, ни в какую не желали покидать Сашиных губ. Они теснились где-то в горле, причиняя боль и стесняя грудь.

— Канцлер ответит за все, что сотворил с вами, — произнесла она хрипло, грубо, тронула поводья и направила Милость вниз, к усадьбе.