Дочь атамана

Саша уже собиралась остудить ее — до нарядов ли скорбному вдовцу, — но тут с кухни пришла, отдуваясь, Марфа Марьяновна, грузно рухнула на стул.

— Блины печет, — доложила она, — отогнал Семеновича от печи и шпарит так, будто всю жизнь с поварешкой. А ругается, ух! Чем вы его так раззадорили?

— Михаил Алексеевич ругается? — не поверила Саша. — А казался таким степенным.

Груня, подорвавшись, бросилась вон — чтобы самой увидеть происходящее.

— Ну хоть позавтракаем как люди, — заключила Саша. — Изабеллу Наумовну разве разбудить?

Сразу после завтрака (ох, как давно Саша не отведывала столь воздушных и вкусных блинов) Михаил Алексеевич и Шишкин уехали в губернский город по соседству, чтобы договориться о строительных материалах.

Шишкин задумал небывалое: конюшни из камня.

— И как я папе объясню такую прихоть? — задумалась Саша.

— Я ему сам отпишу, что это вовсе не прихоть, — успокоил ее Михаил Алексеевич.

На том и порешили.

Груня и Изабелла Наумовна затеяли возню с бабушкиными нарядами, а Саша побродила по дому и спросила себя: что за нужда привела ее сюда?

Она задумала разведение лошадей, лишь бы выкинуть из головы лекаря, а теперь ее одолели сомнения. А вдруг ерунда выйдет, отец будет подтрунивать еще лет десять!

Может, взять Мелехова да и прокатиться верхом? Но здесь у них были только упряжные, а от них никакого удовольствия."

"Душа требовала каких-то приятных свершений, но музицировать Саша не любила, художественным талантом была обделена, от книг у нее зубы сводило, а к шпаге она обещала более не прикасаться.

Помаявшись, она решила хотя бы прогуляться, снова надела душегрейку, обмоталась шалями и выскочила на улицу. Да так и замерла, с интересом прислушиваясь к цокоту копыт. Кого это к ним принесло?

На аллее показалась тройка, лошади были украшены столь богатыми попонами, что Саша невольно завела руки в простых рукавицах за спину, вытягивая от нетерпения шею.

Из пышного экипажа степенно вышел кругленький господин с брезгливым и раздраженным лицом. Бросил небрежный взгляд на дом, поморщился и велел ей:

— Барышне доложи, что сосед приехал. Плахов Емельян Кузьмич, граф!

Саша окинула взглядом обтянутый парчой живот, затянутый в лиловый парчовый камзол, золотое шитье на кафтане, пухлые ноги, похожие на сосиски, в палевых чулках с затейливой вышивкой, парик, каблуки, перстни и лорнет, явно ненужную шпагу на сверкающей перевязи, а потом ответила с притворной робостью:

— Барышня не принимают-с, у них мигрень.

— Глупая девка, — процедил граф, — твое дело — доложить. Уж меня-то примут.

— Никак невозможно, — твердея голосом, возразила Саша. — Батюшка-атаман строго-настрого запретил молодой барышне знаться с чужими господами. Они тут коротают дни в уединении и размышлениях праведных.