На крыльях

В вечер встречи, когда кровь в нем кипела только от одного лишь ее прикосновения, он с трудом сдерживался, чтобы не напугать Катю, не сделать ничего лишнего, хотя каких усилий ему это стоило! В какой-то момент, когда она целовала его на улице, на лавочке, он специально оцарапал незаметно ладонь до крови об острый край скамьи. Потому что знал – еще чуть-чуть и он просто не сможет остановиться, а Катя, кажется, не понимает его состояния. Не чувствует, как напряжена в его теле каждая мышца.

А в номере она сама захотела этого – потянулась к нему уверенно, без сомнения в глазах. По крайней мере, так казалось Антону. А еще ему казалось, что она не жалела. Он уж точно не жалел."

"Царапины на его плечах заживали долго. Их увидел Келла – и, все поняв, стал хохотать и подкалывать, и они бы, наверное, точно подрались, если бы не вовремя подоспевший Андрей. Антон и не думал, что Катя может так – самозабвенно, не понимая, что ее ногти оставляют на его спине следы, отдаваться чувствам. Ее неопытность сначала умиляла его, потом стала забавлять, затем – заводить. Что было в Кате такого, что от нее сносило крышу, парень сначала не понимал. Нежность? Наивность? Искренность? Принятие его, каким бы он ни был? Химия? Надежность?

Наверное, все вместе. И уже потом он понял – она не просто принимала его, она давала ему возможность быть собой – любым. Она была его лакмусовой бумагой. Индикатором его настроения. Музой.

И она давала ему силы и вдохновение.

Была загадкой, которую он до сих пор в полной мере не разгадал.

Антон в равной степени чувствовал желание владеть и желание, чтобы владели им.

Они были наравне. Он и она. Уравновешивали друг друга – как две противоположности.

Однако то, что омрачало музыканта, было даже не расстоянием – оно не помеха, а люди – они способны на многое. Катя не знала, но с того самого момента, как Антон улетел в Берлин, Алина доставала его – звонками, сообщениями, приезжала даже как-то раз – вроде бы к брату, но ни на шаг не отходила от Тропинина. То флиртовала, то приставала, едва ли не предлагала себя, то вдруг пыталась острить и посылать его, становясь в присутствии бывшего просто сумасшедшей сукой. Антон смотрел на нее и думал отстраненно – а почему он вообще ее любил? Или она так изменилась, и от той дерзкой девчонки со звонким смехом, с которой он впервые попробовал все, что обычно пробуют подростки, ничего не осталось? Осталась высокомерная стерва, привыкшая подчинять и топтать?

Если сначала встречи с вернувшейся из Лондона Алиной были болезненны – из-за совместного прошлого, которое трудно было забыть, и Антон даже сомневался в своих намерениях, – то потом, после ее выходки с Катей, точно понял – прошло. Отступило. Вилку вытащили, рваный шрам остался, но больше не болит.

Забыто.