Эта больная любовь

— Пришло время настоящему члену трахнуть это красивое горлышко, — говорит он, осторожно беря меня за подбородок и разглядывая беспорядок перед собой, когда слюна скапливается на моей груди, обтянутой белой майкой. Его рука проходит по моему подбородку, нежно поглаживая горло, где я снова пытаюсь сглотнуть.

— Разве не этого ты жаждешь? Невозможность использовать свой голос? Чтобы мужчины заставляли тебя молчать и использовали как секс-игрушку, которой ты являешься?

Темные глаза смотрят на меня, прежде чем он поднимает мою футболку, позволяя груди выскочить из майки.

Его ладони скользят по мягкой плоти обеих грудей, а большой палец проводит по затвердевшему острию левого соска. Его челюсть сжимается.

— Я проколю их, — заявляет он, и мой лоб морщится, когда его большие пальцы играют с обоими сосками. Он крутит их между большим и указательным пальцами, перекатывая чувствительную плоть, посылая волны электрического тока между моих ног. — Как красиво, Брайони. То, как ты выросла.

Из моего горла вырывается приглушенное хныканье.

— Я наблюдал, как ты расцветаешь, — говорит он, его руки держат мою грудь, пока он изучает ее сквозь взъерошенные локоны, частично свисающие ему на глаза.

 — Я видел, как ты расцветаешь, превращаясь в эту женщину. — Из его горла вырывается стон. — Я не мог больше ждать. Тебе исполнилось восемнадцать. Я должен был прикоснуться к тебе. Я должен был трахнуть тебя, — говорит он мягко, почти про себя, пока мой клитор болит от его желания.

Восемнадцать. Не двадцать, как мне говорили. Неделю назад Эроу открыл ящик Пандоры, раскрыв секреты, о которых мне твердили всю жизнь. Что делать, когда видишь доказательство того, что твои родители на самом деле не твои родители? Мой брат на самом деле не был моим братом.

Дата и место моего рождения даже не были точными.

Они манипулировали всем ради семьи, которая не могла больше зачать ребенка. Брайан и Синтия Стрейт жили в своей собственной лжи. Я оказалась сиротой. Ребенком, пришедшим в этот мир как ошибка. Пятно, как и Эроу. Два бродяги, брошенные в пыли учреждения, где им не было места. Один с надеждой на шанс под одеялом лжи, другой — не столь удачливый.

Они научили меня прощению. Они научили меня правде. Любви. Праведности.

Доброте. Ведь Бог есть. Он должен быть. Я верю в этот факт, и никто не может отнять его у меня. Во что я не верю сейчас, так это в людей. Дикари самого худшего сорта, которые окружают нас настоящими масками обмана.

Он срывает кляп с моей головы, и волосы падают мне на лицо, а я задыхаюсь. Без предупреждения он застегивает на моей шее черный ошейник с кольцом прямо на горле, соединенный с цепью.

За этой запертой дверью у этого мужчины множество игрушек и ограничителей, созданных для удовольствия и боли.