Февральская сирень

— Как? Ты же мне сама сказала.

— Лелька, не натягивай факты. Я тебе сказала, что Гоголин усыновил мальчика четырнадцати лет.

— А это не одно и то же?

— Нет. Потому что он усыновил его тринадцать лет назад.

Лелька ошарашенно смотрела на подругу.

— Да, — подтвердил ее правоту Бунин. — Приемному сыну Гоголина Александру сейчас уже двадцать семь лет. Так что стать жертвой убийцы ему не грозит. А вот сам он быть убийцей вполне себе даже может, тем более что на необходимые даты у него тоже нет алиби. Я проверил.

— Ужас какой-то! — Лелька зябко повела плечами. — Дело разрастается, как снежный ком. Подозреваемых становится больше и больше. Ребята, мне страшно. А если вы его не поймаете до тех пор, когда он решится на новое убийство?

— Поймаем, — произнес Дмитрий, и столько уверенности было в его голосе, что Лелька тут же безоговорочно ему поверила.

Лежа в кромешной темноте ночной комнаты, он беззвучно плакал, стараясь не разбудить сопящего рядом Сашеньку. Слезы стекали по круглым щекам и длинному носу, оставляя щипучие дорожки, и попадали в рот, горькие, как полынь."

"Его плоть, много лет назад усмиренная в своем неистовом буйстве, отказывалась ему подчиняться. И ладно бы его желания были усмирены вместе с плотью, но нет, он горел в аду своих чертовых желаний, доставляющих ему нечеловеческие муки, и хорошо, слишком хорошо знал, что нужно предпринять для того, чтобы их реализовать. Вот только на этом пути его не ждало ничего, кроме возможных неприятностей. Тех самых, от которых он так прочно отгородился много лет назад, сведя к минимуму все возможные риски.

Он не виноват, что все сложилось так, как сложилось. Его отвращение к женщинам существовало на физиологическом уровне, и он не смог бы пересилить себя, даже если бы от этого зависела его жизнь. Хотя она и так от этого зависела. Уж если не жизнь, то репутация и карьера — точно.

Глотая слезы, он вспоминал, как в детстве ходил с бабушкой в баню. Летом горячую воду на месяц отключали даже в их «дворянском гнезде». Дед уезжал в санаторий, и он оставался дома с мамой и бабушкой, которая считала неразумным кипятить на кухне баки с водой. Да у них и баков-то никаких отродясь не было, а кастрюлями много не натаскаешь, как объясняла бабушка.

Мама как раз мылась из кастрюли. Ей вполне хватало одного разведенного таза, чтобы вымыть свои короткие пушистые волосы и ополоснуться самой. А он вместе с бабушкой ходил в баню — красивое двухэтажное здание с колоннами, расположенное в центре города. Ходил, разумеется, в женское отделение, потому что даже в восемь лет бабушка была уверена, что без нее он ошпарится кипятком.

Каждый июнь он с содроганием ждал субботы и уже с утра начинал томиться в предвкушении похода в баню. В жарком влажном воздухе ему сразу становилось плохо.