Громов: Хозяин теней

— Сегодня ещё посиди… вижу, вы с Метелькой приятельствовать стали? — Евдокия Путятична меняет неудобную тему. — Он очень за тебя переживал."

"Скорее уж за себя и своё место у Мозыря. Но киваю. Ни к чему доброй женщине лишние подробности, с учётом того, что они ей и без того известны.

Я так думаю.

Она ведь довольно умна и не может не знать, что происходит под носом. А стало быть, смирилась или же не считает происходящее таким уж опасным для себя или дела.

— Тогда я скажу, чтоб с тобою побыл. А завтра уже и в класс вернёшься…

И всё пойдёт прежним порядком.

— Спасибо.

— Целительская часто так ощущается, — Евдокия Путятична позволяет себе улыбку и лицо вдруг светлеет, меняется, скидывая нажитые годы.

— Вы… больше не лечите?

Зачем я это говорю? Люди не любят, когда кто-то напоминает…

— Елена Ивановна привезла не только орден… точнее он сам по себе — помилование. Заодно и высочайшее дозволение, — Евдокия Путятична произносит это словно сквозь силу. И вздыхает. — Так что теперь у меня есть… возможность.

А потом добавляет тише:

— И выбор.

Только вот как к этому выбору отнесётся Синод? Впрочем, спрашивать об этом точно не стоит.

— Вы уедете?

— Почему?

— Ну… вы ж целитель. И сильный. Сильнее Антона Павловича. Да и сила у вас ровная, чистая.

— А у него?

— Пятнами какими-то… ну, как побитая, что ли. Или поетая… не пойму. Но он так себе. А вы… вам, думаю, везде будут рады.

Она фыркает и отвечает зачем-то:

— Не в столице.

Наверное, Евдокии Путятичне здесь тоже весьма одиноко. Аристократка, пусть и лишённая титула, урезанная в правах, но всё же отличная, как и от воспитанников детского дома, так и от наставников, большая часть которых явно спала и видела, как бы избавиться от начальницы.

Старые друзья?

Вряд ли хоть кто-то остался.

Новые?

Им откуда взяться.

— Есть жизнь и не в столице, — отвечаю, понимая, что эта минута слабости пройдёт.

— Есть… пожалуй, ты прав. Есть… впрочем, не важно, — она взъерошила волосы. — Отдыхай. И подарок твой я сохранила. После передам.

— Спасибо, — говорю искренне, потому что при словах о подарке Савка оживает и оживляется. Ему страсть до чего охота посмотреть, что же такого в подарке-то было.

Он его только и успел, что в руках подержать и порадоваться тяжести холщового мешочка.

Подарок приносит Метелька. И попыток забрать не делает, но с важным видом усаживается на стул и книгу раскрывает:

— Отец Афанасий велел тебе читать, — говорит и принимается читать, медленно, по слогам, а потому слушать это чтение почти невыносимо.

— Потом, — говорю. — Дочитаешь. Давай поглядим…

Он уже глядел, но ведь это не важно. Дело даже не в леденцах или иных сладостях. Важен сам момент раскрытия этого вот мешочка, перевязанного шелковой лентой.