Громов: Хозяин теней

— Тебе не говорили, Еремеюшка, что не стоит высказывать угрозы, исполнить которые ты не сможешь.

Еремей молча пихнул нас в спины, и мы вошли в дом.

Здесь все ещё пахло гнилью и, отчётливо, той стороной. Но к этой вони примешивались ароматы свежего дерева, краски и церковного елея. Дымили выставленные на окошках свечи, и душный дым тянуло прямо в зеркало полыньи. И то дрожало, шло сыпью мелких пузырей, точно вода, которая того и гляди закипит.

И чуялось, что этот дым полынье очень не по нраву

Да и очертания её изменились. Края с одной стороны скукожились, потемнели, будто подсохли, а вот на потолке она переползла за проведенную мелом черту, стерев её.

— Тьфу, начадили, — Еремей чихнул и замахал рукой перед носом, разгоняя этот дым.

— Ей не нравится, — я не мог отвести от полыньи взгляда. — Она волнуется. И скоро закипит. И ещё граница поменялась. Там вот ссохлась, а туда поползла.

Я пальцем обвел очертания.

— Убрать, — Еремей шагнул к свечам и дунул на них. Рыженькие огоньки накренившись, но не погасли. А сам Еремей закашлялся.

Метелька подскочил к свечам и принялся давить огонечки пальцами, ловко и быстро, выказывая немалую сноровку.

— Эй, чего…

— Отвянь. А лучше помоги, — прострел Еремей, отирая рот ладонью.

— Но как же ж… это же ж…

— Кто идти собрался?

— Так… там… Сургат… — мужик махнул рукой, не находя слов. — У него, стало быть… спрашивай.

— В общем так, — Еремей огляделся. — Иди-ка, мил друг, к Сургату и сам спрашивай. А будет кобенится, скажи, что мы — не его потаскушки, чтоб туда-сюда бегать и капризы барские исполнять. Или мы идём вот, как сказано, туда…

Еремей указал пальцем на полынью, которая, впитав остатки дыма, успокоилась почти.

— Или мы идём обратно и свои дела делаем. А он пусть сам Мозырю объясняет, отчего так вышло.

Мужик попятился, придерживаясь за стеночку.

Я же… полынья то и дело притягивала взгляд. И не только взгляд. Тянуло коснуться. Проверить, так ли она гладка, эта водянистая поверхность, которая почти как зеркало, только вот отражения нет. А разве бывает, чтобы зеркало и без отражения?

Чтобы…

И теперь, когда дым от свечей растворился в черноте её, я ощущал ответное дуновение. И запах лилий. Запах чёртовых лилий, который тревожил воспоминания.

Надо же.

А ведь думал, что всё-то уже позади. Отставлено и оставлено.

Пережито.

Упрятано в такие глубины, из которых и при желании не вытащить. А оно вот… живое.

Кладбище.

Вороны орут, кружатся. И меня, того, в малиновом пиджаке, тянет запрокинуть голову, чтобы посмотреть на этих ворон, на что-нибудь помимо гроба. На гроб я смотреть не хочу.

Знаю и так, что дорогой.

И похороны по высшему разряду. Своим — самое лучшее. Только… на кой оно мертвецам? Какая разница? Эта мысль бьётся в башке, и страшно, что кто-то возьмёт и догадается, о чём я думаю.