Громов: Хозяин теней

Обиды пёстрым ворохом, от самых ранних детских, где разбитые коленки мешались с сахарным пряником, который родители не купили, до поздних, густых, тягучий, что дёготь. В них и боль. И стыд. И ненависть, пока слабая, зарождающаяся, но уже явная вполне. И так хорошо мне знакомая. К смешкам за спиной.

К прозвищу.

Барчук.

К тычкам исподволь и подножкам. К мокрой кровати, за которую Савка получил нагоняй, потому как решили, будто он ночью обмочился. И весь день заставили стоять в углу, в одном исподнем. Никто и слушать не захотел, что воды просто налили.

Всем было весело.

А его душило то непонятное, не имеющее словесного выражения чувство, когда горло перехватывает невидимая рука, в груди же то ли огонь кипит, то ли, наоборот, холод вымораживает всё. Того и гляди сердце осыплется горсткою пепла.

Оно не осыпается.

Оно запоминает. И ситуации. И имена.

Я… я своим обидчикам отомстил. Не сразу, конечно. И не всем. Некоторые не дождались. Вован, который меня в нужник головой макал, сдох от передоза. Да и… не хочу об этом думать. Не сейчас.

— Вот так, малыш, дыши… глубже дыши. И не держи в себе. Отдай.

Что?

Обиду? Ненависть? Слёзы. Чувство одиночества. Или понимание, что всё-то, что жизнь окончена? Завывания плакальщиц. Стылый ветер. И жалобы могильщиков, что весна ранняя и копать тяжко, а потому надо бы накинуть.

Дрожки.

Тряску. Голод и чувство беспомощности, потому как все-то вдруг позабыли про него, Савку. И соседка, которая и занялась похоронами, тоже.

Не забыла.

Просто… думаю, что не всего-то лишилась Савкина матушка. Или соседка так решила. Вот и схоронила несчастную, прибрав и сироту, и имущество его. А потом, после похорон, сирота, в отличие от имущества, сделался не нужен.

— Отдавай… все люди твари божьи, но некоторые — просто твари…

Как-то он не по-церковному говорит, этот дознаватель. Но становится легче. Там, внутри. Узел тугой развязывается. И снова можно дышать, хоть бы и светом.

— А от теперь чайку. Ты как?

— Что… это было?

— Так… благословение Господне.

Ага. А поподробней? Потому как там, дома, меня благословляли не единожды, но так никогда не штырило. То ли не так благословляли, то ли не те. Второе, чуется, вернее.

— У каждого из нас, Савелий… на от, держи кружечку. Крепко держи. Сладкий чаёк — самое оно, чтобы силы восстановить.

Надо же, уже и самовар принесли, и всё-то прочее, что к нему полагается. Когда успели только? Пальцы Савки цепляются за кружку. Самого его потряхивает.

— Так вот, у каждого из нас свой дар. И своя стезя. Ты вот Тень увидеть сподобился. И одолеть, что не каждому дано, а уж в твои-то годы — подавно…

— Я… язычник… проклятый… — выдавливает Савка, но чай берёт. И край кружки мелко стучит о зубы.

— Милостью Императора у нас свобода веры…

— Но…"

"— Господь велик. И мудр.