Игрушка для хищника

И оставлять ее сейчас больно. Но должен. Есть вещи, которые нужно пережить в одиночку. Ей нужно все переварить, — и знаю, как это не просто.

Ухожу в свой кабинет, плотно и тихо закрывая за собой дверь.

Полуживой, опускаюсь в кресло, плеснув в стакан виски.

Простить — невозможно, я знаю. Остается только верить, что сможет понять… А если нет… Это приговор для нас обоих, — страшнее, чем спустить у виска курок. Но я верю в нее. В свой лучик, который не погребет под всем этим дерьмом нас обоих. Верю.

И все теперь — только в ее маленьких руках. Мы оба. И чувство бессилия убивает так, как ни одна пуля не заденет.

На нее — одна надежда. От меня уже ничего здесь не зависит. Блядь, — если я только мог! Зубами бы наше будущее выдирал! Но, кажется, — одно лишнее слово, — и все развалится на хрен окончательно, засыпав нас обоих.

* * *

— Лучик? — не заметил, как стемнело, так и просидел в кабинете до самой ночи. Впервые в жизни нажрался почти в хлам. Но каждый шорох в доме слышал, — она не выходила. Забилась в спальне, и я всем нутром чувствовал ее горячие слезы, которые обжигали — не ее, меня.

— Нужно поесть, — хрень какая-то из деликатесов, что еще, кажется, в прошлой жизни заказывал.

Так и сидит на постели — в ночной рубашке до пят, белой, на привидение похожа.

Блядь, — как же мне хочется сейчас ее обнять, отогреть, на руки взять, — и сжать изо всех сил, шепча ей, что ничего, кроме нас, в этой жизни же не важно. Не просто бледная — зеленая прям, прозрачная какая-то, и губы почти белые. Уже не она, я дергаюсь при одном взгляде на нее. А она — наоборот, — застыла. И смотрит, — вроде и на меня, только как-то сквозь.

— Свет, — осторожно присаживаюсь на краешек постели. Не знаю, что говорить, что делать, — нет во мне слов таких, нет их на земле, чтобы в чувство ее сейчас вернуть.

Даже прикоснуться боюсь, — рука дернулась, чтоб по волосам провести, — и тут же опала. Нельзя. Даже касаться ее сейчас нельзя.

— Свет, — ставлю рядом с ней поднос на столик и первый раз в жизни безвольно руки опускаются. Не могу. На такую на нее смотреть просто не могу! И, самое страшное — мы ведь оба сейчас такие, почти без жизни, на грани, — и сделать ничего тоже, блядь, не могу! — Я…

— Ты! — повторяет, как механическая кукла. — Ты, Артур, просто ошибся, — горькая усмешка, от которой ребра, кажется, лопают, разрывая грудь.

— Да, Свет! Да! Я — ошибся! Но, даже думая, даже когда был уверен, что ты его дочь, что виновата во всем, — любил! Любил и до последнего вздоха своего любить буду.

— И часто ты так… Ошибаешься?

Мне нечего сказать. И остается только сжимать кулаки.

— Любил, — выплевывает с горечью, как змею гремучую.