Юность Барона. Потери

Тем более что порой правда может служить лжи. А ложь играть роль правды.

– А по мне так, сколь на черное «белое» ни говори, все едино не побледнеет.

– Но ты ведь не станешь отрицать, что в определенные исторические периоды ложь вынужденно становится сутью жизни очень многих людей?

– Не стану.

– А значит, в какой-то степени она, ложь, пускай и не насовсем, временно, но в каком-то смысле становится самоей правдой?

– Брррр…

– Согласен. Потому закругляюсь и резюмирую: правда, Юра, очень сложная штука!

– Да ты, гляжу, за эти годы прям настоящим философом стал!

– Только настоящие философы – они цикуту пьют. А под них рядящиеся – водку."

"С этими словами Степан Казимирович взялся за графинчик и споро, не пролив ни капли, раскидал водку по рюмкам. «Помнят рученьки, помнят родимые», – не без гордости подумал он, припомнив фразу никулинского героя из полюбившегося ему нового фильма[43].

– Предлагаю покончить с грустными темами и выпить за тебя, Юра. Ты даже не представляешь, как я рад, что ты жив, что ты нашелся! Успел найтись, пока я не…

– Не надо, не продолжай. Спасибо, дед Степан.

Чокнулись, выпили, зажевали.

– Вообще, странно, что Кудрявцев за столько лет не смог тебя сыскать, – неожиданно выдал вдруг Гиль.

Что называется, само с уст свалилось.

– ЧТО? – поперхнулся услышанным Барон. – Кудрявцев жив?

– Жив, здоров. Прошел войну. Причем, по его словам, практически без единой царапинки!

«Ну, положим, здесь наш чекист малёха лукавит», – с легкой усмешкой подумал Барон, реагируя на последнюю фразу. По крайней мере одна царапина на теле Кудрявцева должна была иметь место. Стопудово. Потому как именно он, тогда еще тринадцатилетний пацан Юрка Алексеев, ее и организовал. Посредством выстрела из Гейкиного вальтера.

– После войны Володя продолжил службу по своей линии в Карелии. А вскоре после избавления от Берии и его приспешников был переведен в Москву, на Лубянку.

– Так ты что? Виделся с ним?

– О чем и толкую! Зимой 1954-го заявился он ко мне, на Покровку. Натурально как снег на голову. Встретились, в глаза друг другу посмотрели, и… вроде как делить более и нечего. Все сметено могучим ураганом.

– Зимой 54-го, говоришь? А поточнее дату не можешь вспомнить?

– Точнее? Сейчас… Представь себе, помню! 23 февраля. Аккурат в праздник. Володя еще взялся меня поздравлять. А я ему: уймись, где я и где та Красная армия?

– Даже так?

Пытаясь отогнать волной накрывшее болезненное воспоминание, теперь уже Барон потянулся за спасительным графинчиком.

– Что ж, давай, дед Степан, в таком случае выпьем и за нашего чекиста-везунчика! Заочно уважим!..