Только для нас

И кожа гладкая… Я знал, что гладкая, я трогал… Типа, нечаянно, типа по-дружески. И потом следы этих фантомных прикосновений горели на пальцах…

Поймал привет снизу, разозлился, резко выдохнул, глотнул из бутылки, покосился на невозмутимую рожу Тима, оскалился , уже не в силах сдерживаться.

— Чего молчишь-то, блять?

Тим спокойно отпил из бутылки, помедлил… И сказал спокойно:

— А чего ты ждешь?

— Ты знаешь.

— Нет, не знаю.

— Знаешь! — всегда меня эта его восточная неторопливость бесила. Тимка у нас из татар, бабка — чистокровная татарка, и отец тоже, а вот мать русская была.

Но мне казалось, что русской крови в нем не половина, а совсем маленький процент, настолько друг был своеобразным. Неразговорчивым, обманчиво медлительным, неторопливым… И внезапно, безбашенно резким. Его это всегда на татами выручало. Соперники видели перед собой увальня, высокого, крупного, равнодушного ко всему. И расслаблялись, прогнозируя вполне понятный стиль боя. А потом удивленно пялились в потолок, когда Тим неожиданно переставал быть восточным вальяжным парнишкой. "

"В обычной жизни он проявлял все ту же равнодушную медлительность. И да, меня, привыкшего действовать резко и быстро, это всегда раздражало.

И сейчас вот… Ну что он, в самом деле? Все же понимает! Зачем меня за идиота держать, не пойму?

— Помнишь… — неожиданно сказал он, доставая сигарету и щурясь на окно Ветки, — помнишь, я в седьмом классе сказал тебе, что Ветка — самая красивая?

Я молча смотрел на него, охреневая.

Во-первых, потому что не помнил такого. Мы много чего болтали, всего не запомнишь.

И во-вторых… Если это так, то… То, значит, он еще с седьмого класса… И значит, что у него, чисто по-пацански, моральных прав на Ветку больше, чем у меня…

— Охуеть.

Это все, на что меня хватило.

Забрал у Тимки так и не зажженную сигарету, достал зажигалку, прикурил, пытаясь успокоиться.

И понять, что дальше делать-то? Я же… Сука, я же не отпущу все равно! Не важно, с какого класса он ее… Даже в голове я этого слова не проговаривал. Не мог просто.

Зато мог кристально ясно себе признаться в этом.

— И что делать теперь? — голос почему-то звучал беспомощно, глупо, по-детски.

— Не знаю… — Тим пожал плечами, вздохнул… — Надо ей сказать…

— Ты ебнулся? — у меня такая мысль тоже мелькала, но даже представить себе ситуацию, в которой мы с ним, два идиота, признаемся Ветке в любви, не мог.

— Ну а что ты предлагаешь?

— Давай… Давай пусть пообещает, что дождется нас! — мысль была так себе, но другой не завелось в больной голове.

— Ты как себе это представляешь? — уныло усмехнулся Тим.