Извращённая ненависть

“Только когда мы в клинике”. Я не был настолько наивен, чтобы думать, что мы можем поддерживать какое-то подобие мира вне рабочей среды. “Никаких оскорблений, никаких язвительных комментариев. Мы сохраняем профессионализм. Сделка?” Я протянул руку.

Джулс смотрел на это так, словно это была свернутая кобра, ожидающая удара.

""Если, конечно, ты не думаешь, что у тебя это получится"".

Удовлетворение просочилось сквозь меня, когда ее губы сжались. Я затронул соревновательный нерв, как и предполагал.

Она не сводила с меня глаз, когда схватила мою руку и сжала. Тяжело.

Иисус.Для кого-то настолько маленького, она была чертовски сильной.

“ Договорились, ” сказала она с улыбкой."

"Я улыбнулся в ответ сквозь стиснутые зубы и сжал еще сильнее, наслаждаясь тем, как ее ноздри раздулись от давления.

“Отлично”.

Забудьте, что я сказал о скуке.

Это будут интересные несколько месяцев.

9

ДЖУЛС

Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я охотно соглашусь на перемирие с Джошем Ченом, я бы рассмеялся им в лицо и спросил, что они курят. Мы с Джошем были способны вести себя цивилизованно по отношению друг к другу, как тигр меняет свои полосы.

Но, как бы мне не хотелось это признавать, его рассуждения имели смысл. Я гордился своей работой, и последнее, чего я хотел, это чтобы мои личные чувства повлияли на рабочее место. Кроме того, я была настолько застигнута врасплох его извинениями, что у меня помутился рассудок. Я был не в состоянии мыслить здраво, а тем более размышлять о том, как могут выглядеть последствия прекращения огня с Джошем Ченом.

Удивительно, но они не были ужасными ... хотя это может быть потому, что я не видела Джоша с момента перемирия. По словам Барб, он приходил только в выходные или когда его не вытирали со смены.

У меня не было с этим никаких проблем. Чем меньше мне придется его видеть, тем лучше. Часть меня все еще была смущена тем, как я потеряла самообладание, когда он обвинил меня в том, что я не воспринимаю свою работу всерьез. За эти годы мы осыпали друг друга гораздо худшими оскорблениями, но это одно заставило меня сорваться.

Это был не первый раз, когда меня судили — за мою внешность и мою семью, карьеру, которую я выбрал, и одежду, которую я носил, то, как я слишком громко смеялся, когда должен был быть скромным, и слишком смело заявлял о себе, когда должен был быть невидимым. Я привык стряхивать критику, но со временем насмешки и косые взгляды накапливались, и я дошел до того, что просто устал.

Надоело работать в два раза усерднее, чем все остальные, чтобы их воспринимали всерьез, и бороться еще усерднее, чтобы доказать свою ценность.

Я покачал головой и попытался сосредоточиться на документах передо мной. У меня не было времени на вечеринку жалости.