Касьянов год

Да и зачем, если «иван» готов говорить? Вот только готов ли?

— Хорошо, попробуем вежливо. Вы признаете, что являетесь главарем банды, повинной в смерти многих людей? В частности, оценщика Афонасопуло.

— Я признаю все, что натворил. Но подписывать ничего не буду.

— Однако нас с господином Красовским двое, а этого достаточно для суда и без вашей подписи.

— Второй пусть уйдет. Говорить буду только с вами.

Сыщики переглянулись, и Лыков ответил:

— Такое признание ничего не даст следствию. Зачем мне оно?

— Ну хоть правду узнаете.

— И куда я ее потом дену, эту правду?

— Мне все равно. Газетчикам продадите или в книжке пропишете. А для суда ни слова не скажу.

— Почему?

— Потому что меня так и так убьют, — пояснил Арешников.

— Кто? Асланов с Желязовским?

Бандит молча смотрел на сыщика.

— Но если вы сейчас дадите показания на этих двоих, мы их арестуем, — горячо вмешался Красовский. — Вас поместим до суда в цитадели, там они не достанут.

— А потом мы с ними поедем на каторгу? — съязвил атаман.

— Ну, ее вам уж никак не избежать, — развел руками околоточный.

— Так об этом и речь, — рассердился вдруг Арешников. — В каторгу я не могу. Лучше смерть.

— Смерть — это раз и все, свет потух. Надо бороться до конца. И на Сахалине люди живут, — возразил Лыков.

— Только не я. Мне там останется лишь сгореть от тоски. Нет, пусть уж лучше меня здесь удавят в камере, меньше мучиться.

— Яков Ильич, одумайтесь. Облегчите душу, покайтесь в преступлениях и назовите сообщников из полиции. Мы их, стервецов, укатаем в самый ад.

— Я не Яков Ильич, и не Арешников, — устало ответил атаман. — Рассказать все могу. Но не под запись. И вам одному, второй пусть уйдет…

Красовский поднялся:

— Алексей Николаевич, я правда удалюсь. Хоть узнаем, как все было. А там, может, он и передумает.

— Не передумаю. Ну выйди, будь человеком! Я исповедаться хочу перед смертью. Все равно они меня до суда не допустят.

Надзиратель вышел. Лыков отодвинул перо и бумагу, снял с арестанта наручники и сел напротив.

— Я вас слушаю.

— По-настоящему меня зовут Петр Софроньевич Володимеров, — начал бандит. Но запнулся и вздохнул: — Эх… Уж и забыл, как звучит…

Сыщик не торопил, молча ждал.

— Отец мой был купец второй гильдии в Харькове, держал там лавку на хорошей улице. Жили в достатке, бед не знали… — продолжил арестованный. — Как стукнуло мне двадцать пять годов, отец помер. Лавку я стал вести. Ну, жениться надо, невесту уж сыскали. Да произошел тут случай.

Он снова запнулся, но сделал усилие, и речь его полилась ровно.

— Не знаю, что бы со мной было, если бы не пришел тогда в лавку тот солдат. Женился бы я, капитал прибавлял. Был бы сейчас, наверное, мануфактур-советником. Но судьба рассудила иначе. В один недобрый день появился в лавке моей служивый.