Касьянов год

Жил он на Лабораторной, баба у него где-то на Рогнединской.

— Могли кукушкінські…

— Теперь все.

Дудка разлил водку по рюмкам (Лыков не стал возражать), поднял свою и сказал:

— Будьмо.

Все чокнулись и принялись закусывать. Алексей Николаевич отведал горячей ветчины — вкусно. Хозяин выставил все самое лучшее.

— Отже, я маю рознюхати двi речi: нiкольских i хто мiг приткнути благородного на горi. Так?

— Да, — впервые заговорил питерец. — Безшкурный к вам заходит?

— Дуже рідко. Обережний, намагається на правий берег не з’являтися…

— И как же вы разнюхаете?

«Морж» отставил рюмку и хитро сощурился:

— Не вперше. Созонт — птах важний. Але є маленькі пташки, прилітають і співають, дурненькі. Ось вони нам і потрібні.

— То есть? — спросил Лыков, хотя уже догадался, что имел в виду хозяин трактира.

— Сюда ходять грантовщики з лiвого берега. Не бояться, знають, що полiцiя куплена. Так вони думають, дурнi. Отже, у Нiкольской слободi чотири або п’ять зграй, може, i бiльше. Вiд Созонта люди нiчого не скажуть. Про своi справи всяк промовчить. А ось про iнших говорять охоче. У мене тут зразок клубу. Збираються чолов’яги i пересуджують. Усi новини сюди течуть. Якщо Безскурний узяв великий дуван, про це стане вiдимо. Хлопцi одне одному бовкне, а я й на вус намотаю.

Тут Асланов счел нужным перевести:

— Сюда ходят грантовщики с того берега. Не боятся, знают, что здесь полиция куплена. Так они думают, дураки. Вот. В Никольской слободе четыре или пять шаек, может, и больше. От Созонта люди ничего не скажут. О своих делах всякий промолчит. А вот об чужих говорят охотно. У него здесь навроде клуба. Сходятся людишки и судачат. Все новости сюда поступают. Ежели Безшкурный взял хороший дуван, об том станет известно. Люди друг дружке сболтнут, а он подслушает.

— Понятно.

На этом служебные разговоры закончились. Гости стали собираться. Надворный советник полез за бумажником, но Дудка с Аслановым лишь посмеялись.

Сыщики вышли на улицу через ту же заднюю калитку. Было уже совсем темно, вокруг ни одного фонаря. Надзиратель тихо свистнул. Подъехала пролетка, взяла седоков и тут же рванула. Спиридон Федорович, не дожидаясь расспросов, сам принялся рассказывать:

— Полезный человек, башка. В молодости был басаманщиком[20], потому для уголовных свой. Я взял его на скупке краденого. Пустяк дело: отобрали бы патент на торговлю спиртным, и штраф в придачу. Но Аким Харитоныч — мужик жадный, до денег охочий. Как это ему горилкой не торговать? Дохода не будет. И он согласился стать осведомителем.

— Сколько вы ему платите?

— Нисколько. Даже еще угощаюсь на его счет, как сегодня.

— И проходит?

— Так точно. Акиму не деньги нужны, а защита.