Красные искры света

Инесса уже покинула квартиру – как только взяла документы и сказала несколько слов сыну. А Шейк, Ван и Женя вновь оказались на кухне. Парни сели за стойку, а Женя, как единственная в квартире девушка, стала мыть посуду, однако была перехвачена своим парнем. Ван покачал коротко стриженной головой, посадил Женю на место и сам занялся посудой.

Шейк усмехнулся. Влюбленные друзья казались ему кем-то вроде прирученных обезьян. Вана было жалко терять.

– В порядке, – пробурчал Зарецкий, не поднимая головы. На самом деле он был далеко не в порядке. Совсем не в порядке. Ему хотелось орать и пинать все вокруг, только сил отчего-то совсем не было.

Как будто бы он всю ночь разгружал вагоны. Если бы Настя была рядом, он бы наорал на нее, но она посмела уйти, оставив его одного в глубоком недоумении.

Полина звонила еще раз, уже после того, как эта ненормальная Мельникова ушла, но растерянный Яр почему-то отклонил звонок. А когда решился перезвонить сам – оказалось, что телефон разрядился. Почему-то это его обрадовало – появился законный повод, чтобы не общаться какое-то время.

Голос Полины все еще стоял у него в ушах, и от этого становилось как-то жутковато.

К тому же было стыдно. Но стоило Ярославу вспомнить теплые руки Мельниковой – он успокаивался. И даже сердце начинало стучать медленнее.

С ней было спокойно. Так спокойно, как будто никого, кроме них двоих, в этом мире нет, зато есть вечность. И есть они – друг у друга.

Зарецкого пугало не странное иррациональное чувство страха, появившееся во время разговора с Полиной. Куда больше его пугало то, что он испытывал к Насте. К человеку, которого ему полагалось ненавидеть всеми фибрами своей души – столько несчастий она ему принесла и столько нервов вымотала!

Любовь к Полине – безответная, похожая на прерывистую кардиограмму, была внезапной, болезненной и ломкой.

В ней не было вдохновения, она не давала сил, она отбирала, и за эти два года Ярослав даже толком не рисовал.

Странные чувства к Насте походили на непрерывную прямую линию и были легкими, почти невесомыми, как снег на ладони, теплыми, как лучи рассветного солнца на щеке. И Яр вдруг поймал себя на мысли – когда обнимал эту калошу, что ему хочется запечатлеть эту картину – не просто на клочке бумаги, в альбоме или даже планшете.

На мольберте.

В руки так и просились забытые кисти.

– Приятель, что между вами происходит? – прямо спросил Шейк.

– Ничего, – глухим голосом отозвался Яр, пытаясь прогнать из головы видение собственной будущей картины.

Его друзья, переглянувшись, рассмеялись, и парень тотчас поднял голову, зло сверкнув глазами.

– Чего ржете? – злобно осведомился он.

– Ты на два фронта, что ли, работаешь? – весело спросил Шейк.

– Какие два фронта?! – заорал Зарецкий.