Крымский излом: Крымский излом. Прорыв на Донбасс. Ветер с востока

Через несколько дней немцы с татарскими полицаями пошли с обысками по домам. У моего друга Петьки мать спрятала козу – у Петьки была маленькая сестренка. Но козу нашли – донес сосед-татарин, и мать забрали. Потом пришел тот татарин, Хасан его звать, и сказал, что мать Петькину немцы «оформили» – расстреляли, значит, а козу он заберет, потому что немцы отдали ее ему как их верному помощнику. А Петькина маленькая сестренка все время плакала, звала маму и есть хотела. А потом она умерла, – тут Николай Николаевич не выдержал и всхлипнул. – А потом немцы собрали всех евреев, вывели их за город и расстреляли.

Они вообще каждый день кого-нибудь расстреливали. А румыны ходили по домам и отбирали у людей вещи, которые им казались ценными. Они тащили все, что попадалось под руку. Даже один раз уперли старое мамкино полотенце, а со стола на кухне – четыре картофелины и головку лука.

Правда, с румынами можно было и подраться. Вон, тетка Наталья взяла ухват и прогнала из дому трех румын. Те пошли, пожаловались двум немецким фельджандармам, а те только рассмеялись и похлопали румын по плечу.

А потом немцы начали лютовать.

Их самый главный, генерал… Зас… Зап… Зал… – Николай Николаевич почесал давно не стриженную грязную голову, пытаясь вспомнить фамилию немецкого генерала.

– Может, Зальмут? – подсказал я ему.

– Во-во, Зальмут, – вспомнил пацан, – так этот гад издал приказ о том, что за каждого убитого немца или румына будут расстреливать заложников. За убитого солдата – десять человек, за раненого – одного человека.

Вот моего отца и взяли в заложники. Он и в армии-то не служил, у него болезнь была, астмой называется.

Его и еще несколько человек из нашего поселка немцы забрали и отправили в концлагерь. Тут недалеко он был.

Мать собрала узелок с продуктами и сказала, что пойдет к лагерю, попробует передать отцу поесть. Заложников в лагере не кормили. Немцы велели, чтобы местные носили в лагерь еду. Назад мать не вернулась. Соседка потом рассказала, что маму убили два татарина-полицая. Одному из них понравились ее сережки, и он велел маме их снять. А она отказалась – это был подарок отца. Тогда татарин ее застрелил, а сережки снял уже с мертвой, – тут Николай Николаевич снова заплакал.

Слезы потекли по его лицу, оставляя светлые дорожки на грязных щеках.

Мы сидели на кухне, и сердца сжимались от жалости к этому пацану, который в свои двенадцать лет повидал столько горя, сколько не видал иной взрослый. Потом Николай Николаевич немного успокоился и вытер слезы.

– А отца расстреляли где-то в конце ноября. Вместе с ним немцы убили еще девять человек. А все из-за одного фельдфебеля, который погнался за курицей и за огородами подорвался на мине.