Магнат

А я что? Я человек маленький, подневольный…

Я смотрел на этого большого, жалкого и хитрого человека и молчал, позволяя ему выговориться. Была ли в его словах правда? Несомненно. Была ли в них попытка выставить себя невинной жертвой? Еще бы.

— Слушайте, Ерофей Пафнутьевич, а вы хоть понимаете, что за эти художества вас по головке-то не погладят? — осторожно спросил я, убирая револьвер обратно в кобуру. — Ведь строите вы государственной важности объект! И прескверно строите! А ну как дойдет это до властей? А это дойдет — я вам обещаю.

— Да я признаю, барин, признаю! — Он почти плакал, размазывая по небритой щеке пьяную слезу.

— Да, истинная правда — строю с отступлениями, каюсь перед тобой, как пред Господом Богом! А как тут без отступлений-то построишь? Ты знаешь, сколько мне платят эти душегубы?

Он вновь вскочил, его маленькие глазки горели лихорадочным огнем.

— На версту пути, понятно, барин, мне от щедрот их перепадает двадцать пять тысяч серебра. Двадцать пять! А по смете государственной на ней положено сто тысяч! Сто! Куда, скажи на милость, семьдесят пять деваются⁈ — Он ткнул толстым пальцем вверх, в потолок.

— Туда уходят! В Петербург! В Париж! А мне велят на этих крохах дорогу построить, да еще и по-европейски! Да на такие деньги мудрено вообще что-то строить, кроме собачьей будки!"

"Выговорившись, он рухнул обратно на стул, тяжело дыша. Его компаньоны по карточной игре уже испарились, тихо выскользнув за дверь. В комнате остались только мы трое.

— А мост… — продолжал он уже тише, обреченно махнув рукой. — Что мост? Да, из сырого леса, каюсь! Из зелени, только из-под топора! А где я тебе, барин, на такие гроши дуб мореный возьму? Я его что, из воздуха рожу? Что было, из того и лепил.

Лучше так, чем никак…

Он замолчал, уронив голову на грудь. В наступившей тишине было слышно лишь его тяжелое, всхлипывающее дыхание.

— Все как есть правда — вот тебе истинный крест! — вдруг поддержал своего хозяина молчавший доселе слуга и таращившийся на нас.

— Что ж, — произнес я вполне мирным тоном. — Разговор у нас получается душевный, Ерофей Пафнутьич. Может, выпьем по такому случаю? Горло промочить никогда ведь не помешает?

Солодовников поднял на меня свои заплаканные поросячьи глазки, в которых смешались удивление, надежда и недоверие.

Не ожидая ответа, я подошел к столу, взял чистый стакан, плеснул себе водки из ближайшей бутылки и передвинул ее купцу.

— Угощайтесь.

Он посмотрел на меня, потом на бутылку, и рука его, дрожа, потянулась к стакану. Налив себе почти до краев, купец махом осушил его, крякнув так, словно проглотил раскаленный безмен.

Я сделал небольшой глоток и поставил стакан. В этот момент мой взгляд зацепился за деталь, которую я упустил ранее.