Меняя формат Судьбы

 – Митя уже уведомил, что ты там всерьёз зароманился с замечательной девочкой. Одобряю и благословляю.

Ну и всё на этом: никаких расспросов-выяснений, никаких наставлений и пожеланий. Такой у него батя, крутой и мудрый. Ну и мама его поддержала, как обычно. За что им большая сыновья благодарность.

Ну он и отдыха-а-ал… И как же это было круто!

Ещё никогда Вольский не чувствовал себя таким почти счастливым и никогда не чувствовал себя настолько раскрепощённым и понятым женщиной.

Они проводили каждую свободную минуту вместе: много гуляли по лесу и вдоль моря, много разговаривали и постоянно перекидывались шутками, ездили на экскурсии, а то просто спонтанно придумывали себе маршрут, садились в машину и катили, куда хотели, по всей области. И практически всегда брали с собой на прогулки и в эти экспромтные поездки сдружившихся необычайно Павлушку и Марусю.

А ещё у Вольского сами собой, без каких-либо усилий или продуманных психологических ходов с его стороны, сложились какие-то особые, близкие и доверительные отношения с Павликом. Ну, как-то так получилось, что из всех троих мужчин в их коллективе Павлушка выбрал для себя на роль наставника и старшего товарища именно Саню. И было Вольскому от этого искреннего доверия ребёнка до слёз пронзительно хорошо и тепло на душе.

Однажды Саня зашёл в комнату, где Дарья проводила приём малыша, уже и не припомнит причину, из-за которой решил потревожить её во время сеанса массажа. Да и не суть важно зачем, главное другое.

Он вошёл очень тихо, максимально осторожно, чтобы не потревожить ни её, ни младенца – да так и замер, оцепенев, совершенно потрясённый. Склонившись над ребёночком, Дарья разминала его тельце и тихо напевала не то речитатив, не то песенку, слов которой не возможно было разобрать, а младенец сучил своими крошечными ручками-ножками и гулил довольно, пуская слюни. И буквально физически ощущались и чувствовались окутывавшие их двоих – женщину и ребёнка – потрясающая безмятежность и удивительное светлое, благостное, гармоничное спокойствие…

И было в этом что-то высшее, что-то недоступное осмыслению и прямому бытовому пониманию.

Постояв недолго, пропуская через все свои рецепторы это потрясающее благолепие, Саня тихонько и осторожно вышел.

М-да… это было мощно. И невероятно красиво. Как-то из глубины, из какой-то неведомой мягкой силы красиво.

А потом был день, когда он уезжал и они расставались.

Долго стояли друг напротив друга и молчали. Сказать друг другу им было и хотелось много чего, но именно того, что не скажешь: каждый отчётливо понимал, что нет для них продолжения – не стыкуются их миры и их жизни.