Мой генерал

Федор пристально посмотрел на нее.

Поцеловать? Не поцеловать?

Решив, что не станет, он решительно повернулся и зашагал напрямик через лес к дальней дорожке, видневшейся между елками. Трава хлестала по голым ногам, оставляла на белых носках продолговатые хвостатые семечки.

Марина — опять как собачонка! — потрусила за ним.

Выскочив на асфальт, он остановился, и Марина остановилась, чуть не уткнувшись носом в его широкую спину.

— Где был Павлик?

— Нигде. То есть мы его увидели в аллее. Вон там. — Марина показала в глубь еловой аллеи. Там было сумрачно и тихо, ни одна ветка не качалась, несмотря на поднимающийся ветер, казалось, что аллея — как тоннель в другое измерение — не подвластна земным правилам.

— Что он делал, когда ты его увидела?

— Он в беседку заходил. Юля сказала — вон Павлик. А я сказала — давай посмотрим, что он там делает.

Все тело моментально зачесалось и загорелось, как будто она снова попала в крапиву. Бок заныл тоненько и протяжно. В голове стало как-то слишком просторно, как будто все мысли съежились от страха.

Они уже шли по аллее, по толстой подушке из иголок, которая едва слышно поскрипывала под ногами.

Вот и белая решетка в скрученных струпьях краски, и деревянный шарик на макушке, и труха, насыпавшаяся из нижнего венца.

— Здесь нет крапивы, — нарочито громко сказал Тучков Четвертый. — Где ты ее взяла?

Марина показала где. Заросли были до пояса. Федор Федорович присвистнул:

— И ты туда полезла?!

— Я же хотела услышать, о чем он там говорит и с кем!

Тучков с отвращением посмотрел в крапиву.

— Даже ради следственного эксперимента, — объявил он, — я туда не полезу. Мне это не под силу.

Он говорил громко и четко, а Марине хотелось его одернуть, приложить палец к губам. Все ей казалось, что их подслушивают.

Кто мог их подслушивать? И зачем?

— Видишь, где решетка покосилась, — шепотом сказала Марина и подбородком показала, где. — Вот оттуда я смотрела… И слушала.

— Ужас какой.

Высоко-высоко шумел ветер, но сюда не долетал, проносился мимо. Старые, как будто седые елки даже не качались, только их лапы чуть-чуть ходили вверх-вниз, потревоженные присутствием Федора и Марины.

— Федор, — вдруг пискнула она тоненьким голосом, — я боюсь.

Он оглянулся на нее.

Несчастье ее жизни заключалось в том, что никто никогда и ни от чего ее не спасал, и ей было необходимо, чтобы кто-нибудь все-таки спас, хоть однажды. Федор этого не знал, но настоящий страх на бледном лице, многажды виденный им на других лицах, такой, что ни с чем нельзя перепутать, насторожил его.