Мой генерал

Зачем она сказала, что дочь ей звонила?

— А что?

— Дочь не могла ей звонить, — убежденно проговорил Федор Тучков Четвертый.

Марина пришла в раздражение. Ей нравилась бабуся Логвинова, и хотелось ее защитить.

— Почему не могла?!

— Потому что не могла, и все тут.

— Ты что? — подозрительно спросила Марина. — Видел мобильный телефон ее дочери? Держал его в руках? Нажимал кнопки повторного вызова?

— Нет, — ответил Тучков Четвертый решительно, — ничего этого я не делал, но звонить она не могла.

— Почему?!

— Откуда она могла звонить? Из Архангельска, до которого сто пятьдесят верст? Или у нас в селах теперь такая… широкая междугородняя связь?

Марина была поражена.

— Дочь не стала бы звонить, — убежденно повторил Федор. — А если бы она бабусю не застала в номере или вообще не дозвонилась бы? Откуда у дочери в Мокше телефон санатория? Ну адрес, название еще туда-сюда, но телефон откуда? Дочь послала бы телеграмму — это вернее, проще и дешевле. И за сто пятьдесят верст не надо ехать.

— Черт тебя побери, — себе под нос пробормотала вежливая Марина в надежде, что он все-таки расслышит.

Может, он и расслышал, но виду не подал.

— Да, и еще количество Логвиновых! — как бы вспомнив, добавил он задумчиво.

— Что?

— В прошлый раз, по ее словам, в селе Мокша их было тринадцать семей. В этот раз оказалось шестнадцать. Тебе не кажется, что они размножаются подозрительно быстро?

Марина молчала.

Стукнула оконная створка, распахнулась. Ворвался влажный ветер, надул белую штору, капли забарабанили по подоконнику. Федор притворил окно.

— Пойдем. — Он отряхнул руки, влажные от дождя.

— Куда?

— Сварим кофе, — предложил он сердито. — Все равно дождь идет.

Дождь не шел, а лил и, кажется, залил все вокруг, в том числе и остатки Марининого здравого смысла. Остались еще самоуважение, гордость, девичья честь и что-то в этом роде. Бабушка могла бы перечислить наизусть, а Марина нет."

"Про кофе никто даже не вспомнил. Наверное, никакого кофе вообще не было в программе. Наверное, Федор Тучков Четвертый с самого начала задумал… это.

Даже про себя, даже в горячке, Марина не могла это назвать. То, что он с ней делал. То, что она делала с ним.

Куда-то подевалась его фиолетовая распашонка. Марина понятия не имела, куда и когда, только теперь она трогала его, гладила, как будто пробовала на вкус вино, и с каждым глотком вкус становился все лучше и лучше.

Насыщеннее.

Она решила было ни за что на нею не смотреть, но ей очень хотелось — о, ужас! — и тогда она стала смотреть. За десять минут из нормальной женщины она превратилась в развратницу!

Федор запустил ей руку в волосы и легонько сжал затылок, и она забыла про маму с бабушкой.