На краю неба

Горели в плотском наслаждении. Дышали им, пили друг друга взахлеб, сжигая за несколько минут полжизни.

Катя подавалась ему навстречу, царапая спину о грубый ковер. Он утолял ее безмерную потребность жесткими глубокими толчками. Она выгибалась под ним, запрокинув голову и закрыв глаза. Выдыхала в потолок свою боль, беззащитно подставляя горло для очередного жалящего поцелуя. Сглатывала горечь былых обид, слизывала с его губ соль ревности.

Переживая очередную бурю смешанных, несочетаемых чувств, он замедлил движения. Остановился, сжал ее всю, стиснув в руках взмокшее от страстной испарины тело.

Завтра оно будет сплошь покрыто синяками.

Стал целовать с особенным упоением распухшие губы, до предела обнажая перед ней сердце и душу. Ломая и дробя до изнанки ее преграды. Выворачивая и вытаскивая из нее все темное. Ей хватило малейшей перемены в его настроении, и она вновь стала страстная, любящая, привычно сгорающая от желания уже без показной пошлости и наигранности.

Мышцы начали ныть от напряжения. Дыхание вырывалось с хрипом. Подтянул выше Катины бедра, натягивая ее и свои нервы длинными глубокими толчками.

Она располосовала его спину, напрягая каждый мускул в предсмертной покорности и душу разрывающем блаженстве. Содрогнулась со стонами, похожими на плач. Вцепилась в его плечи, оставшись без дыхания, и что-то пробормотала ему в ухо, протягивая гласные в полушепоте.

Он не различил ее слов, оглушенный собственным удовольствием…

Ну, ты молодец, Крапивин, не успел жениться, уже любовницу завел, жене изменяешь. Как нехорошо. — Все-таки хотела услышать от него правду, а не рассчитывать только на собственную догадливость.

С трудом натянула рубашку на плечи и поправила влажные после душа волосы.

Еще дрожало тело, дрожали пальцы после этого безумного секса, поэтому просто запахнула полы и скрестила руки на груди, боясь, что не сможет застегнуть мелкие пуговицы. Присела на самый край дивана, словно говоря, что надолго в этом доме не задержится.

— Чтобы изменять жене, надо сначала жениться. — Поднял с пола футболку, помял в руках, а потом натянул ее на себя, словно выхода другого не было.

— Ну, вот. Как я и говорила. Спектакль, — равнодушно констатировала Катя.

— Мой спектакль, но твой сценарий — сделать свои выводы, не спросив меня. Как всегда. Сама все решила, сама все придумала, сама с собой поругалась. Не зря Денис Алексеевич всегда говорит: бабы дуры не потому что дуры, а потому что бабы.

— Вообще-то, это твоя мама сказала моей маме. — Даже тут вспылить не получилось. Ни одной искорки в ней не осталось, говорила, как камни ворочала.

— С прискорбием должен признать… — сделал многозначительную паузу, не сильно отличаясь от Катьки по громкости тона и резвости.