Нас будет трое

Столько лет вместе… столько всего, что их связывало: первые чувства, робкое доверие, нежелание быть друг без друга и дня. Он не мог даже припомнить, когда надолго разлучался с женой: зачастую они даже работали вместе над одним и тем же проектом. А в командировках, когда вынужден был уезжать в другие города, он всегда безумно по ней скучал, ощущая себя без Златы как одинокое судно, потерявшее свои паруса.

Она вросла в него, проникла под самую кожу, текла по его венам. И, наверно, сама даже не понимала, сколь многое для него значила.

И вот теперь – ушла… И все вокруг отныне казалось ему осиротевшим, чуждым, бессмысленным. Он нуждался в ней сейчас, как никогда. Но именно в этот момент ее рядом и не было.

Как это все могло случиться с ними? Как она могла бросить его? Как он сам смел так с ней поступить?

Мучительно хотелось вернуть назад каждое жестокое, холодное слово, брошенное им в тот вечер. Затолкать обратно себе в глотку, усмирить эгоистичное отчаяние, победить растерянность…

Но он не сумел. Не нашелся, как солгать, когда она просила ответов. Не приспособился к новой реальности, в которой их теперь должно было стать трое…

Трое… Валера понял вдруг, что Миша так ему ничего и не ответил. И за все это время, что он сам сидел, глядя в одну точку – надломленный, уничтоженный, опустошенный – ребенок так и не издал ни единого звука.

Он поднял глаза на сына. Они потрясенно расширились, когда в ответ Миша подскочил резко со своего места, выбежал из комнаты…

А несколько мгновений спустя стоял перед ним, сжавшись в комочек, и протягивал… тапочки. И походил в этот момент на провинившегося щенка, готового к тому, что хозяин его отругает. Или даже… побьет.

Он вырвал тапочки из рук ребенка, отбросил их прочь, как нечто ядовитое. Почему Миша вел себя так? С чего взял, что Валера на него сердится?

– Ты не должен… так делать, – выдавил из себя хрипло. – Слышишь, Миш?

Ресницы ребенка дрогнули, глаза распахнулись, взглянули на него несмело, настороженно…

– Иди ко мне.

Валера похлопал по месту на диване рядом с собой, но ребенок не сделал в ответ ни движения. На душе заскребла тревога, непонимание происходящего подступило к горлу соленым комом.

В голове заворочались вопросы – болезненные, острые, ранящие – которые долго от себя отгонял. Но которые стоило прояснить еще тогда, когда приехал забирать Мишу…

Он многое мог понять – почему она не сказала раньше, почему скрывала правду, почему призналась именно теперь… Многое, но не то, почему Миша был вот таким: на первый взгляд, хорошо воспитанным ребенком, но стоило лишь приглядеться, и оказывалось, что за воспитанностью таится дикий, ненормальный страх.