Наследники Скорби (СИ)

Тимлец стал черен лицом и не выдержал, вскочил:

— Ты, Глава, воеводой стал без месяцу — седмица. В сыновья мне годишься. Я твоей чести не умоляю, но ратная слава — одно, а ум пожитой — другое. Одумайся, чего творишь. Добра от сего не будет. Кто ж станет платить десятину из своих прибылей за благости для бедняков? Что от рыбацкого достатка — десятина? Корзина ершей. А от купеческого? Ткани, утварь, меха! Где видано такое?

— Не надобны мертвецу ни утварь, ни ткани, ни меха, ни ерши. Ему упокоение нужно. Если есть, кому упокоить, — мягко заметил Клесх, в надежде, что посадник одумается.

Впусте.

— Глава, дай хоть день на раздумья, — сказал со своего места один из бояр. — Как же так — с плеча-то рубить.

Клесх обвел всех тяжелым взглядом.

— Как вы дела-то купеческие ведете, если речи простой не разумеете? — спросил он. — Я не уговаривать вас приехал. А о новом укладе поведать. Обсуждать вам нечего. Раздумывать тоже. Ваше дело на ус мотать, да десятину откалывать. Ибо — не досчитаюсь если, добром для вас не кончится.

От его неуважительной речи сноведской посадник дернулся, как от удара хлыстом, мигом растеряв и степенность, и вежество:

— Не много ль воли взял, чернец-удалец? — возвысил он голос. — Казнить нас берешься и миловать, а за что, не ответишь ли? Или не платим мы за требы ваши все до медяка? Или, может, торгуемся, когда вы серебро с нас берете? Или отказался я ныне за труд ваш платить? Нет! Одного лишь просим — роздыху. Десятина — где ж это видано?!

И он тряс кулаком, а сидящие на лавках купцы согласно, хотя и негромко гудели в поддержку. Обережник слушал спокойно, не выказывая ни гнева, ни негодования. Наконец, когда посадник смолк, Клесх сказал:

— Я тебя выслушал, Тимлец Вестович. И скажу так. Десятина возложена на все города и веси. Сноведь ничем не краше и не гаже прочих. Как все платить будут, так и вы. Пользы городу от этого будет немало, сам посуди — все под защитой, как у Хранителей за пазухой. На деньги ваши сторожевики детинец утвердят, воев в нем учить будут. Вдов и сирот из города приберут, дабы глаза не мозолили. Лекарь ходить станет по требе, ратоборец обозы водить — сколько понадобится. В чем худо-то?

Крефф все пытался достучаться до посадника, которому злоба и жадность застили ум. Увы. Тимлец не слышал здравых рассуждений. Лицо его багровело, делаясь в один цвет с рубахой.

— Это с какой радости я должен за баб и сирот платить? Да еще из году в год? У меня подворье заговорено, родичи все с оберегами. Такие деньги уплачены! Да мы на три года защитой осенены! Хоть все сейчас с места снимитесь, мы и не почуем! А драть с себя три шкуры не дам! Ваше дело холопское: платят — делай. Аль ты, Глава, во власть поиграться решил? Дак, чтоб в нее играть, не только статью, но и умом выйти надо.