Наследники Скорби (СИ)

Они летели все дальше и дальше от всадника, хотя Дарина понимала — нужно остаться, нельзя бросать его одного в этом странствии. Но остаться уже не могла. Тучи были низкими и серыми. Снег белым и тяжелым. Деревья черными. А всадник остался далеко позади…

***

Клена сидела в санях, укутанная по самые глаза. Фебр стоял в двух шагах и о чем-то негромко говорил с ратоборцем, ведущим обоз до Цитадели. Вой, смоляную бороду и усы которого уже тронул морозный иней, говорил негромко:

— Доедем, не переживай. Пригляжу.

— У нее никого не осталось, кроме отца, — негромко говорил Фебр.

И собеседник с пониманием кивал — дите совсем, а пускается в такой путь одна, при обозе — ни друзей, ни родных. Ни слова ласкового сказать, ни позаботиться в дороге.

— Я понял, в обиду не дам.

А Клёне было стыдно… Ох, как стыдно! С того дня, как вышел между ней и Фебром памятный разговор, девушка избегала его. Пряталась, словно мышка, но он все равно находил. Может, боялся, как бы не учудила чего, а может, чувствовал себя виноватым. Но и бесед никаких не заводил. Не знал, что сказать, только корил себя за девичьи слезы и нечаянную обиду.

Между тем Клёна тоже чувствовала себя виноватой. Ей было стыдно за свое признание и за детскую горячность, за свои слезы и за то, что она пряталась в тот день от Фебра до самой ночи, пока он не нашел ее, зареванную и не вытащил из дровяника. А она вырывалась и царапалась, ударила его по лицу, а потом, когда ратоборец сгреб ее в охапку, чтобы угомонить, уткнулась лицом в его кожух, разрыдалась громко и взялась колотить кулаками по широким плечам.

Он насилу ее успокоил. Обтер лицо снегом и привел икающую, с опухшими глазами и носом, в избу. Орд и Гвор дружно сделали вид, будто увлечены беседой и не видят этих двоих, из которых у одного щека горела от удара, а у другой на ресницах дрожали слезы. Клёне стало еще тошнее, потому что она почувствовала себя вовсе жалкой и глупой.

Скорее бы уехать! Обоз из Старграда отправлялся через день. И все это время девушка сидела, тише воды, без особой нужды стараясь никому не показываться на глаза.

И вот она уезжает. И невыносимо, просто невозможно посмотреть в глаза спасителю. Она надеялась, что он поговорит с Гвором и уйдет, но он вдруг повернулся, приблизился и сказал:

— Если все же тебя не примут в Цитадели, обещай, что вернешься. Мира в пути, птичка.

Она кивнула, не поднимая головы.

— Мира в дому.

Он вздохнул едва слышно и отошел.

— Не горюй, — раздался откуда-то сверху веселый голос Гвора. — Через седмицу будем в Цитадели. К тому времени уж и думать о плохом забудешь.

Смешной. Разве о таком можно забыть?

***"

"Клесх выехал к Цитадели, когда прозрачные сиреневые сумерки окрасили мягкие сугробы в фиолетово-розовые цвета. Вытянулись на снегу длинные тени могучих сосен. Было холодно.