Не отрекаются, любя...

Словно только сейчас, когда смотрел на её руки до него дошли её слова: «Если бы ты сказал, что у меня есть шанс… клянусь, я бы тебя ждала. Хоть всю жизнь. Сколько надо. Сколько угодно. Я бы хранила тебе верность. Я бы одна растила нашего сына…»

Он помнил эти руки, когда на её запястье ещё не было тонкого шрама, что сейчас белел на загорелой коже. Она упала с велосипеда в то первое лето, что они провели вместе.

Он любил завитки волос на её шее, которые скручивались в спиральки и когда их прикрывало жёсткое каре, и когда они отрастали после короткой стрижки, и когда, как сейчас, мягкую копну светлых волос она убирала в узел на затылке.

Он прижимался к родинке на её плече губами, когда она ещё была родинкой, а не светлым пятнышком, что от неё осталось после удаления. Он сам срывал с него лейкопластырь, когда его трусишка сидела с закрытыми глазами.

Он помнил всё, каждый кусочек, уголок, краешек её тела. Он любил её всю и каждую клеточку отдельно. Он плакал вместе с ней над зубом, что ей удалили, хотя он и был молочным, потому что ей было жалко зуб. И ему было жалко, ведь это был её зуб.

Он помнил её девочкой. Он помнил её девушкой.

Помнил первые месячные. Помнил, как росла и округлялась её грудь. Помнил лучше, чем те перемены, что происходили с его телом. Как ломался голос. Как он внезапно вытянулся. Как на подбородке вылезли первые щетинки. Как первый раз побрил подмышки.

Они вместе взрослели. И прорастали друг в друга душами, не представляя, что однажды расстанутся. Она не представляла, а он…

Он всё испортил.

Он знал её девочкой. Он знал её девушкой.

Но эту женщину он не знал.

Женщину, что родила и растила его сына, дарила тепло и ласку другому мужчине, что имела право быть счастливой. Без него.

Женщину, что велела ему убраться с дороги.

Её Марку придётся узнавать заново.

И как-то доказывать, что она снова может ему доверять.

— Это всё, — показала Вера на чемодан и большую сумку.

Марк кивнул и молча их поднял.

Но больше её холодного равнодушного взгляда, он, тот, кто не сдрейфил в мексиканской тюрьме, среди уголовников, наркоманов и прочих отбросов, боялся знакомиться с сыном.

Они пересекли порог маминой квартиры, когда перевалило за полночь.

Но взволнованный мальчишка не спал.

— А где папа? — испуганно таращился он на чужих дядей.

— Иди ко мне, малыш, — прижала его к себе Вера и глянула на Марка, давая понять, что они должны уйти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Марк кивнул. Но до того, как закрыл дверь, слышал, как мальчик сказал:

— Я хочу домой.

— Малыш, теперь мы живём у бабушки, — спокойно ответила ему Вера.

И парень не заканючил, не заплакал. Просто кивнул.

Его сын.