Не отрекаются, любя...

Говорили, в молодости он был хорош собой, могуч, улыбчив, круглолиц. Он и сейчас выглядел внушительно, как курган, но прокопчённое солнцем лицо теперь было покрыто шрамами и морщинами, отчего он напоминал Марку старого шамана. Семьи у него не было. Герман Реверт был его семья. Так что из них двоих осиротел скорее Мамай, чем Марк, когда старый таймень, хитрый сильный зубастый Речной король умер.

Мамай остался предан своему Королю до последнего вздоха. Только благодаря ему Марк и оказался у постели умирающего отца: Мамай нашёл способ передать ему письмо, что по задумке отца Марк должен был получить только после его смерти, и ключ от банковской ячейки, где были деньги, бумаги отца и документы Марка, те, по которым он всё ещё был Марк Германович Реверт.

Только благодаря Мамаю теперь он стоял здесь и думал:"

"«Единственное, чего я хочу — это забрать у рыжего козла любимую женщину и своего сына. — Он бросил взгляд на фотографию мальчишки и сунул её в левый нагрудный карман, туда где невыносимо ныло, поближе к сердцу. В том, что это его сын можно было не сомневаться. Ванька был похож на Марка в детстве как две капли воды. — А вынужден, — он обернулся к бухгалтеру, — вот это всё».

Под «этим всем» Марк имел в виду, что, похоже, ему всё же придётся разбираться в делах отца.

И тяжело вздохнул.

Знать, что Вера с Измайловым, было куда труднее, чем он думал.

Как же хотелось плюнуть ему в рожу и сказать: «Ты получил её лишь потому, что я от неё отказался. Победил, потому что я сдался». Какими бы ни были благородными его мотивы тогда, сейчас Марк чувствовал, что её предал.

Отпустил. Оставил. И чертовски перед ней виноват.

— Гриша, так мне дальше вникать или остановимся на официальных отчётах? — спросила Стелла.

— Марк, — поправил он и развернулся всем корпусом к женщине, смотревшей на него поверх очков. Привлекательной, несмотря на её почти сорокалетний возраст, и ещё больше, чем привлекательной, умной, женщине.

Он привёз её с собой, из прошлой жизни, «промежуточной», как наверно справедливо можно было назвать жизнь, где его звали Григорий Селиванов. Где он мстил за смерть своей сестры. Учил испанский. Отправил в преисподнюю шесть душ. И пять лет работал на человека, которого уважал больше, чем отца, любил сильнее, чем мать и, — без обид, Эль Сеньор Диос*, — боготворил.

Платон Прегер. Гриша всё собирался ему сказать, как на самом деле созвучны их фамилии: Прегер и Реверт. Хотя «Прегер» была немецкой, «Реверт» имела испанские, а точнее, валенсийские корни, а «Реверт вернулся» и вообще звучало как масло масляное, но не пришлось.

Стеллу ему тоже дал Прегер. Как аудитора. Он умел подбирать людей. Подбирать во всех значениях этого слова, например, как подобрал Гришу, сдыхающего в мексиканской тюрьме без надежды выжить**.