Отец подруги

— Да, я вижу, — Борис Александрович кивает, и мне чудится улыбка в его голосе. — Совсем взрослая. Стой здесь и продолжай светить.

Я машинально прижимаюсь к дверям машины, когда он проходит мимо, чтобы открыть багажник. Что он имел в виду, говоря, что я совсем взрослая? Уж не то ли, что это по моей вине мы торчим на трассе посреди ночи?

Я досадливо кусаю губу. От неожиданности нашей встречи я напрочь забыла о собственном ультиматуме. Хорошо же я выгляжу в глазах Лениного отца сейчас. Настояла на том, чтобы остаться с ночевой с Сергеем, а в итоге сама же и дала заднюю.

— Мне жаль, что по моей вине вам пришлось ехать по трассе ночью и менять колесо, — еле слышно приношу свои запоздалые извинения.

Борис Александрович отвечает не сразу, а лишь после того, как закрепляет запасное колесо.

— Было бы гораздо хуже, если бы ты из упрямства не позвонила. А то твое выступление было почти впечатляющим. Не каждый день меня пытаются шантажировать моими же просьбами.

Я смотрю на него во все глаза. Он, что, действительно мне улыбается и совсем не злится?

Наверное, именно эта улыбка, редкая и оттого вдвойне ценная, толкает меня на очередную безбашенность.

— Пусть я звонила Виталию, но рада, что приехали именно вы, — говорю я твердо и громко. — Спасибо.

Отец Лены ничего не отвечает, лишь глубоко вздыхает. Я стараюсь не испытывать ни вины, ни сожаления за сказанное. Это ведь правда. Если я для него и без того, как на ладони, то и он сам все понимает и видит.

Спустя минут десять Мерседес вновь готов продолжать путь.

— Сильно повредилось? — виновато спрашиваю я, глядя как Борис Александрович укладывает пробитое колесо в багажник.

—Завтра Виталий разберется, — коротко отвечает он и, захлопнув крышку, вопросительно смотрит на меня. — Ну что, готова ехать?

Я молчу. Атмосфера происходящего вновь меня поглотила. Мы стоим под открытым чернильным небом, а над нашими головами висит тонюсенький серп луны. Мы вдвоем и больше никого. Совсем. Нет ни Лены, ни Сергея, ни яркого света, способного обнаружить то, как в этот момент пылают мои щеки. Хочется еще ненадолго задержаться в этом мгновении, когда, кажется, может произойти что угодно.

—Ну и что ты так на меня смотришь, малыш? — голос Лениного отца приобретает уже знакомую вибрирующую тональность, от которой у меня тотчас сводит в животе.

Я просто пожимаю плечами, так и не сумев выдавить ни звука. Время становится тягучим, а пространство будто исчезает, погружая мир вокруг в бесконечный вакуум. Не шевелясь, я смотрю, как он идет ко мне, как его пронзительные зеленые глаза скользят по моему лицу. Рывок — и под моими бедрами оказывается теплый металл багажника, а рот наполняет уже знакомый вкус жадного мужского поцелуя.