Некоторым образом драма

Он нес такую чушь, что невозможно было себе представить, как эта чушь в конце концов преображается в очередной мастерски отделанный, светящийся и умный рассказ. Какая химия переваривалась в этом сосуде? Однажды, шатаясь безобразной толпой, остановились помочиться в темном дворе. Завершив этот суворовский подвиг, компания двинулась дальше и вдруг обнаружила, что Казакова забыли. Вернулись и увидели, что он сидит во мраке на каком-то приступочке и смотрит на поленницу дров. Кисть его руки прошлась в волнообразном движении.

Смотрите! Видите? Там была березовая кора на тех дровах, и она светилась в грязной дыре…»

В этом «суворовском подвиге» (?) я участия не принимал, ибо был литератором областным, а не столичным.

Однако есть еще одно свидетельство – стихотворное. Мне оно представляется более художественным."

"Комаров по лысине размазав,Попадая в топи там и сям,Автор нежных, дымчатых рассказовШпарил из двустволки по гусям.И, грузинским тостам не обучен,Речь свою за водкой и чайкомУснащал великим и могучимРусским нецензурным языком.

В духоте замызганной хибарыОн ворчал, мрачнее сатаны,По ночам: – Какие суки бабы!По утрам: – Какие суки мы!А когда храпел, ужасно громок,Думал я тихонько про себя:«За него, наверно, тайный гномикПишет, нежно перышком скрипя».Но однажды ночью, темной-темной,При собачьем лае и дожде,Не скажу, что с радостью огромной,На зады мы вышли – по нужде.Совершая тот обряд законный,Мой товарищ, спрятанный в тени,Вдруг сказал мне с дрожью незнакомой:«Погляди, как светятся они!»Били прямо в нос навоз и силос,Было гнусно, сыро и темно. Ничего как будто не светилосьИ светиться не было должно.Но внезапно я увидел, словноНа минуту раньше был я слеп,Как свежеотесанные бревнаИспускали ровный-ровный свет.И была в них лунная дремота,Запах далей, северных, лесных.И еще особенное что-то,Выше нас и выше их самих.А напарник тихо и блаженноВыдохнул из мрака: «Благодать!Светятся-то, светятся как, Женька!»И добавил грустно: «Так их мать!»Это стихи Евгения Евтушенко.

Продолжаю Аксенова:

«Казаков с Конецким были очень дружны и вот, как оказалось, даже состояли в продолжительной переписке, что, разумеется, дает нашему автору если не бесспорное, то все-таки право составить о покойном друге „повествование в письмах“.

Трудно не испытать волнение, когда читаешь письмо, которым открывается эта повесть, последнее письмо Казакова Конецкому, писанное в каком-то Центральном Краснознаменном Военном Госпитале в Красногорском районе Московской области.