Нежные листья, ядовитые корни

И я подумала: а вдруг это правда я написала ту анонимку?

Ну вот. Она это выговорила.

– С ума сошла? – оторопел Бабкин."

"– Все поверили слухам, – бесцветным голосом сказала Маша. – Тренер поверил. Учителя поверили. Класс поверил. И человек, с которым мы прожили несколько лет и родили ребенка, тоже поверил. Значит, во мне было что-то такое, что не оставляло сомнений.

– А может, это они были идиоты, а тренер твой вообще козел? – взъярился Бабкин.

– Нет. Так не бывает. Не могут быть все идиоты, а я одна невинно оклеветанная.

– Да почему же не может, когда ты только что рассказала про твоего физрука?! Маша, ты что несешь вообще? Признайся, ты шутишь!

Сергей вскочил от возмущения.

– Я могла написать анонимку и забыть об этом, – сказала она. – Избирательная амнезия. Такое случается.

Бабкин отвернулся и выразительно произнес несколько слов, обращаясь к стене.

Илюшин негромко рассмеялся и хлопнул в ладоши.

– В честь чего аплодисменты? – мрачно поинтересовался Сергей.

– Есть такой эксперимент: на доске рисуют зеленую линию, и потом двадцать человек, заранее сговорившись, утверждают, что она синяя.

А один, двадцать первый, который ничего не знает, тихо сходит с ума. И в конце концов тоже соглашается, что линия синяя, а не зеленая. Никогда не верил, что такие люди существуют в реальной жизни. Однако же вот наглядный пример!

Илюшин широким жестом указал на Машу.

Она виновато улыбнулась.

– Все-таки не совсем наглядный. Я только иногда начинала думать про амнезию. Но мне от этих мыслей, от ощущения, что я ненормальная, становилось так жутко, что я сразу же прекращала. И всегда, всякий раз где-то у меня за спиной стояла незримая Света Рогозина и тихо хихикала.

– Подожди-ка, – Бабкин присел перед ней на корточки. – А откуда стало известно, что это она пустила слух о тебе?

Теперь Маша рассмеялась уже от души.

– Что? Что смешного?

– Ты по-прежнему не представляешь, что за личность была Светка. Она сама мне об этом сказала, Сережа! Не могла же она упустить возможность насладиться выражением моего лица.

3Два часа ночи. Я скольжу по «Тихой заводи», как по волнам. Нет звезд над нами, только шерстяные пряди облаков несутся на север.

Деревья рвут небо ветвями. Ветер воет, как потерявшаяся собака, и трется об углы старого отеля.

В комнате на втором этаже три человека: двое мужчин и женщина. Говорят, говорят… Женщина плачет. Снова говорят. Я не слышу слов, я вижу иным зрением, но если потребовалось бы описать то, что открывается передо мной, я сказала бы – цвет. Много цвета. Густой синий, ровно горящий, как сердцевина лепестка свечи. Золотисто-розовый с тревожными всполохами багрянца.