Никому о нас не говори (СИ)

До конца первой пары ещё семь минут, и они становятся для меня пыткой.

И, как только заканчивается лекция по философии, я снова вру. Соня смотрит на меня широко распахнутыми глазами, когда я ухожу с занятий, сославшись на внезапно разболевшуюся голову.

***

Иду по уже знакомой тропинке через лесопосадку. За спиной рюкзак с тетрадями, в нём таблетки из аптеки, а в руках крепко сжат телефон. Ну и кто назовет меня рассудительной?

И эта дорожка уже кажется привычной. Теперь не так страшно, и даже слышно, как где-то в кустах щебечут птички.

Пятнадцать минут от остановки, и я уже замечаю знакомые очертания чёрной иномарки.

А в распахнутых воротах стоит Пахом. Вокруг него на земле разложены инструменты, а сам он, пыхтя зажатой во рту сигаретой, усердно ковыряется отвёрткой в замке.

Амбал замечает меня, лишь когда я останавливаюсь в нескольких метрах от машины Тимура и слегка прокашливаюсь. Обернувшись, он оглядывает меня с ног до головы. Вытаскивает сигарету изо рта, выпускает клубы серо-белого дыма и взглядом указывает себе за плечо:

— Проходи.

Без лишних вопросов я проскальзываю мимо Пахома в гараж. И даже от сердца немного отлегает.

Если Пахом так спокойно занят своими делами, значит с Тимуром ещё ничего плохого случиться не успело.

Дорогу к той каморке прохожу на с каждым шагом становящихся всё более ватными ногах. И, прежде чем войти в дверь, я прислушиваюсь: за ней тишина. Глубоко вдыхаю спёртый воздух, толкаю железное полотно и делаю осторожный шаг вперёд."

"По каморке разлетается едкий скрип петель, а я замираю у порога. За несколько часов моего отсутствия здесь ничего не изменилось: старый стол в углу, тусклая люминесцентная лампа на потолке и облезлый диван, на котором лежит Тимур.

Его по-прежнему голый торс наполовину прикрыт потрёпанным пледом. Одна рука закинута за голову, вторая согнута и прикрывает лицо. Кажется, Тимура больше не трясёт от боли.

Я ощущаю какое-то облегчение, когда замечаю, как его грудная клетка, расписанная тату-линиями, плавно вздымается. И заодно чувствую прилив смущения. Всё-таки сейчас я нагло пялюсь на полуголое тело Горина.

— Чего замер у порога? — не сдвинувшись ни на йоту, произносит Тимур.

Догадываюсь, что меня приняли за зашедшего в каморку Пахома.

Поэтому отвечаю на его вопрос неуверенным:

— Привет.

От моего голоса по Тимуру как ток пропускают. Он вздрагивает и сразу же принимает сидячее положение. Все кровавые следы с его до сих пор немного отёкшего лица исчезли, остались лишь несколько заметных ссадин на щеке, подбородке и слегка припухшей нижней губе. Только глаза всё ещё красные.

— Ты?

— Я, — говорю спокойно и так же снимаю рюкзак с плеча, кладу на его стул и достаю таблетки.— Принесла лекарства.

— Я не просил.

— Меня попросили.